Тайя Гильманова 
— что говорят об этом антропологи, социологи и местные жители
Марий Эл — регион на карте России, который нечасто попадает в заголовки федеральных новостей. Между тем за четверть века — с начала 1990-х по середину 2010-х годов — четыре города республики и сотни сёл и деревень пережили тектонические сдвиги, сопоставимые по масштабу с последствиями коллективизации.
Картину того, как жили и менялись города и веси Марий Эл в эти десятилетия, можно реконструировать по полевым дневникам этнографов, исследованиям антропологов, социологическим опросам, журналистским репортажам и зарисовкам. Картина вырисовывается непарадная, но впечатляющая…
Марий Эл на административной карте России часто остается «белым пятном», зажатым между экономически мощными соседями — Татарстаном, Чувашией и Нижегородской областью
В Марий Эл всего четыре города — Йошкар-Ола, Волжск, Козьмодемьянск и Звенигово. Они формируют крайне хрупкий урбанистический каркас, нанизанный на русло Волги.
На контрасте с гигантами соседних регионов, эти города представляют собой уникальный социальный полигон: здесь процесс урбанизации носит не взрывной, а «мерцательный» характер, а этническое и советское наследие вступает в крайне сложные отношения.
Исходная точка — советский каркас
К концу 1980-х Марийская АССР представляла собой типичный советский регион средней полосы со специализацией на сборочном машиностроении, в том числе оборонном, и лесозаготовках. В четырех городах и пятнадцати поселках городского типа проживало 63,1% населения республики. Йошкар-Ола с населением около 274 тысяч человек была столицей, Волжск — промышленным форпостом на левом берегу Волги, Козьмодемьянск — старинным купеческим городом, а Звенигово — портовым центром. Около 40% жителей оставались сельскими, причем этнические марийцы (43% населения республики) были преимущественно деревенскими жителями.
Этот каркас рухнул почти мгновенно. Как отмечается в Социальном атласе российских регионов, регион в 1990-е пережил «сильный спад экономики, связанный со специализацией на сборочном машиностроении, в том числе ВПК, депрессивность лесозаготовительных отраслей».
Йошкар-Ола, Царевококшайский Кремль
Марий Эл середины 1990-х была менее всего похожа на арену геополитического противостояния. Депрессивный регион с обвалившейся промышленностью, хроническими долгами и натурализацией городского хозяйства, казалось, был всецело поглощен проблемами элементарного выживания.
Однако именно в эти годы, как свидетельствуют архивные документы, полевые отчеты грантодателей и свидетельства участников событий, республика стала объектом пристального внимания целого ряда западных некоммерческих структур — от Института «Открытое общество» Джорджа Сороса до Национального фонда демократии (NED).
Формально эти организации декларировали цели поддержки образования, культуры и гражданского общества. Но детальный анализ их деятельности в Марий Эл, предпринятый социологами, журналистами и правоохранительными органами, указывает на системную работу по стимулированию этнического национализма с откровенно сепаратистским вектором (об этом ниже).
Йошкар-Ола — столица с крестьянским подворьем
Внешне столица республики переживала то же, что и сотни других российских городов. В 1990-е стройка в городе замерзла, один за другим закрывались заводы.
«Исчезли многочисленные торговые базы, такие как „Росхозторг“, „Роскультторг“, „Галантерея“, база „Марпотребсоюза“», — вспоминает публицист Игорь Столяров в газете «Марийская правда».
Уровень преступности рос взрывообразно: если в 1990 году в республике было совершено около 9 тысяч преступлений, то к 1992 году эта цифра перевалила за 13 тысяч. Однако йошкар-олинская повседневность 1990-х имела одну особенность, которую зафиксировали и журналисты, и позднейшие исследователи: городская жизнь здесь стремительно архаизировалась.
«Жили в своем доме, многие тогда держали живность, огороды. В те года все натуральным хозяйством жили, поэтому быт у нас был чем-то средним между городским и деревенским», — описывал этот уклад один из жителей Йошкар-Олы в интервью изданию «Моя округа».
По сути, столица республики превратилась тогда в конгломерат полудеревенских хозяйств — явление, которое антрополог Елена Руотсала, проводившая полевые исследования в марийской деревне с 2002 года, назвала «жизнью между традицией и современностью в постсоциалистической России».
Внешний облик столицы Марий Эл за последние два десятилетия стал предметом бурных дискуссий. То, что краеведы называют «феноменом поздней йошкар-олинской застройки», внешне копирует стилистику старых европейских городов. Фламандские домики, кирпичная готика, набережная Брюгге… — этот архитектурный прием можно трактовать как попытку компенсации
Население искало способы прокормиться любой ценой. Бывшие учителя, врачи и инженеры с огромными клетчатыми сумками рванули за границу за импортным товаром — наступала эпоха «челноков».
Корреспондент «Марийской правды» приводит деталь, характеризующую общий дух этого времени: один из торговцев предложил приятелю обмен — спортивные костюмы на зимние сапоги. Когда сделка состоялась, выяснилось, что приличная обувь лежала лишь в двух коробках, а в остальных — бракованная, разноразмерная, а продавца «давно и след простыл». Такие истории составляли саму ткань бытовой экономики переходного времени.
Но парадокс. На фоне общего обнищания в городе продолжали открываться социальные объекты: детская юношеская спортивная школа олимпийского резерва, филиал Казанского медицинского института, реабилитационный центр для детей-инвалидов на 60 мест… В конце 1994 года был достроен долгожданный энергоблок Йошкар-Олинской ТЭЦ мощностью 80 мегаватт, а президенты Марий Эл и Чувашии торжественно открыли переправу через плотину Чебоксарской ГЭС.
То был странный экономический сюрреализм — бюджетники месяцами и даже годами не получали зарплату, но большие инфраструктурные проекты продолжали осуществляться.
Волжск, который чуть не хлопнул дверью
Судьба второго по величине города региона, возможно, самый драматичный сюжет новейшей местной истории. Волжск, расположенный всего в 49 километрах от Казани и в 12 километрах от Зеленодольска, всегда был теснее связан с Татарстаном, чем с собственной столицей. Градообразующим предприятием стал Марийский целлюлозно-бумажный комбинат, вокруг которого в 1940 году и возник город.
Фонтан с античными скульптурами на бульваре Добра и Мира в Волжске
В 1990-е Волжск превратился в арену нескольких параллельных катастроф. Долги города по оплате теплоэнергии выросли с 7,9 миллиона рублей в 1996 году до 168 миллионов к ноябрю 2001-го, а общая задолженность перед энергетиками превысила 173 миллиона — в полтора раза больше годового бюджета.
Долг перед одним только Марбумкомбинатом за теплоэнергию составлял более 40 миллионов рублей, росла задолженность по зарплате бюджетникам. В 1999 году долги жителей по ЖКХ достигли катастрофических масштабов, мэра арестовали, а обязательства по выплатам взяла на себя республика.
Одновременно город стал яблоком раздора между казанской и волжской преступными группировками. С 1997 по 1999 год Волжск, по данным газеты «Труд», «терроризировала организованная преступная группировка, использовавшая город как транзитный пункт для перевозки оружия и наркотиков».
К 2002 году положение стало настолько отчаянным, что жители заговорили о выходе из состава дотационной Марий Эл и присоединении к Татарстану. Местные активисты оповестили об этом администрацию, но поддержки не нашли. Несмотря на то, что референдум проводить отказались, волжане продолжили говорить о желанном „переезде“ в Татарстан. Леониду Маркелову, тогдашнему главе республики, приписывают фразу: «Превращу Волжск в деревню».
Показательно, что в Татарстане о настроениях соседей знали, но брать Волжск без Приволжского района не хотели — именно там располагались основные предприятия. «А в городе „братки“, „крыши“ и произвол», — резюмирует собеседник издания. Городская администрация, как следовало из материалов правительства республики, не выполняла договоренностей по выплате зарплат бюджетникам: вместо положенных 40% доходов на эти цели направлялся лишь 21%.
К середине 2010-х журналисты фиксировал удручающую картину — городская жизнь течет «медленно и серо». Серости добавляют фасады зданий, выгоревшая трава, грязь и мусор. На дорогах нет разметки, а на тротуарах — асфальта. В городе сгорел единственный кинотеатр, почти не ремонтировались дороги и больницы, население «медленно спивается». К 2019 году численность жителей сократилась до 53,5 тысячи человек.
Музейный Козьмодемьянск и окрестности
Старинный Козьмодемьянск, основанный Иваном Грозным в 1552 году как крепость для защиты от татарских набегов, в ХХI век вошел в амплуа города-музея. Открытый здесь в 1983 году этнографический музей под открытым небом собрал свыше 60 строений, типичных для русской и марийской культур, ежегодно экспонаты пополнялись.
Однако музейный статус не спас от общей деиндустриализации. В структуре городского населения в 1990-е годы существенно уменьшилась доля работников индустриального сектора. Как многие малые города России, Козьмодемьянск пережил угасание промышленного ядра, а вместе с ним — отток населения.
В 2010-е и 2020-е годы Горномарийский район, центром которого является Козьмодемьянск, стал объектом пристального внимания столичных антропологов. Студенческие экспедиции кафедры этнологии МГУ под руководством Германа Устьянцева изучали локальные особенности населения — русско-марийский билингвизм, мифологических персонажей и обряды жизненного цикла. Исследования охватывали как сам Козьмодемьянск, так и окрестные села — Виловатово, Еласы, Микряково, Шиндыръялы, Нуженалы.
Этнологи совмещали в работе методы анкетирования с помощью социолингвистических анкет, интервьюирования, фото и видеофиксации. Собранные полевые материалы дали ценнейший срез жизни горных марийцев в начале XXI столетия, фиксируя одновременно и сохранность традиционных обрядов, и стремительное размывание языковой среды.
Любопытные результаты дали исследования образа природы в мировоззрении жителей Горномарийского района, проведенные группой ученых под руководством А. Д. Арманда. Оказалось, что в целом отношение к природной среде у русских и горных марийцев различается не столь уж сильно — длительное совместное проживание привело к «сближению менталитетов». Однако по ряду параметров выявились и несовпадающие, даже противоположные реакции.
«Связь экологического сознания с жесткостью жизненной позиции у русских преимущественно прямая: чем тверже позиция, тем выше ценится природа, а для марийцев — обратная», — констатируют авторы, — «взаимное влияние культур отступает на второй план перед более глубокими чертами национальных характеров, приобретенных за тысячелетия собственного развития».
Особого внимания заслуживает и судьба сельской округи. Деревня Козьмодемьянск (не путать с городом), находившаяся в трех километрах от Михайловки, в 1958 году насчитывала 20 дворов и 82 жителя. В 1970-е она попала в разряд «неперспективных», и строительство жилья здесь прекратили. К 2003 году оставалось лишь 4 дома, где проживали преимущественно пенсионеры. Этот случай — не исключение, а типичная траектория для десятков марийских деревень, особенно в удаленных районах.
Центральный бульвар в Звенигово
Звенигово и окрестные совхозы
Звениговский район в начале 2000-х переживал ситуацию, зеркальную волжской — муниципальное образование тонуло в долгах. В январе 2002 года общая кредиторская задолженность района составила 224 миллиона рублей при бюджете в 139 миллионов.
Глава района Михаил Жеребцов не выполнял требований по оплате энергоресурсов и выплате зарплат. Инициативная группа потребовала его отставки, а правительство республики обсуждало возможность внешнего управления.
Но на фоне общей депрессивности здесь возник феномен, который привлек внимание даже федеральных СМИ и стал предметом острых политических дискуссий. Совхоз «Звениговский», возглавляемый Иваном Ивановичем Казанковым — «русским человеком, проработавшим в республике более 36 лет» — демонстрировал результаты, немыслимые для окружающей реальности.
В хозяйстве трудились 1280 человек, средний возраст которых составлял всего 36 лет. Молодежь постоянно пополняла ряды работников, только в декретном отпуске находились 80 женщин, и примерно столько же рожали ежегодно. Молодым специалистам предоставлялись квартиры и беспроцентные ссуды. Средняя зарплата составляла 30 тысяч рублей в месяц — по тем временам величина исключительная для сельской местности. За счет собственного животноводства и птицефабрики работники бесплатно получали мясо и молоко. В распоряжении хозяйства было 100 единиц новой сельхозтехники.
Причина последующих конфликтов, как утверждало издание MariUver, носила не экономический, а политический характер.
«Не сложились отношения у Ивана Ивановича Казанкова с главой республики Маркеловым. „Черная кошка“ пробежала между ними давно, еще на выборах в Госдуму»,
— пояснял автор публикации, добавляя, что председатель совхоза — коммунист, и именно это стало основанием для давления со стороны республиканских властей. Случай «Звениговского» высветил важную закономерность: в условиях кризиса успешные хозяйственные модели возникали вопреки системе, а не благодаря ей, а их конфликт с региональной властью был практически неизбежен.
Деревня: исход и укоренённость
Сельская местность Марий Эл — это прежде всего пространство марийской этничности. Как следует из данных, приводимых финской исследовательницей Хеленой Руотсала, при общей доле городского населения в республике в 60% среди этнических марийцев 69% проживали в деревнях.
1990-е и 2000-е годы стали для марийской деревни временем демографической катастрофы. Глубинка потеряла 23,9 тысячи сельчан, а общее население республики сократилось на 21,3 тысячи человек.
Фото Геннадия Васильева
Естественная убыль сочеталась с миграционным оттоком. Марий Эл в целом характеризовалась как «территория устойчивого миграционного оттока». По данным на 2019 год, за 17 лет число жителей республики сократилось на 57 тысяч человек, а с учетом неучтенного фактора сезонности, «сокращение смело можно увеличить в два раза».
Географы из МГУ, исследовавшие «эффект колеи» в эволюции сельских населенных пунктов республики, выявили четкую закономерность: наиболее устойчивыми оказались бывшие волостные центры и центральные усадьбы колхозов — все они сохранились. А населенные пункты с людностью менее 100 жителей в 1979 году в большинстве своем исчезли.
Антропологическая оптика позволяет увидеть за цифрами живую ткань деревенского быта. Исследовательница Руотсала, проводившая включенное наблюдение в одной марийской деревне на протяжении нескольких лет, фиксировала, как в постсоциалистическом контексте переопределялись гендерные роли, бытовые практики, отношение к чистоте и одежде. Илдико Лехтинен, анализировавшая повседневность марийских женщин через категории «праздника» и «будней», пришла к выводу, что именно ритмы повседневной жизни, а не публичные фестивали, выступают связующей силой национальной идентичности.
Глубинные пласты традиции, впрочем, сохранялись и в начале XXI века. Этнографическая экспедиция Чувашского госуниверситета (2018-2022 гг.) зафиксировала в Горномарийском, Звениговском и Моркинском районах локальные особенности проведения горномарийской свадьбы, сезонность браков, удельное соотношение первичных и повторных браков, наличие смешанных межнациональных семей.
Дневниковые и аудиальные записи, полевые материалы и вещественные источники, собранные исследователями, легли в основу научных публикаций, показавших одновременно и устойчивость архаичных элементов обрядовости, и их постепенную эрозию под давлением современных факторов.
«Маркеловский период»
Говорить о городской среде Марий Эл первой четверти XXI века невозможно в отрыве от фигуры Леонида Маркелова, бессменно руководившего республикой с 2001 по 2017 г. Его правление породило уникальный градостроительный феномен, который местные жители окрестили «эпохой Возрождения» — с изрядной долей иронии.
В центре Йошкар-Олы появились копии венецианских палаццо, набережная Брюгге с фламандскими фасадами, башня с часами и курантами, напоминающая Спасскую башню Кремля, и Царевококшайский кремль из красного кирпича.
Сам Маркелов, по свидетельствам очевидцев, говорил о своем творении: «Я вам сделал красивее, чем в Вероне». Жители, впрочем, креатив восприняли неоднозначно: «Не оценивается гражданами наша работа», — признавал и сам глава республики.
Строительная идиллия обернулась для республики долговой ямой. К концу правления Маркелова Марий Эл имела один из самых высоких в стране уровней государственного долга на душу населения. Экс-глава в 2026 году был приговорен к 13 годам колонии строгого режима и штрафу в 235 миллионов рублей за получение взятки.
Но архитектурный парадокс Йошкар-Олы — это не просто история коррупции. Он отражает более глубокий запрос жителей депрессивного региона на визуальное преображение среды. Многие горожане, не принимавшие методов Маркелова, признавали — после десятилетий серости и запустения появление ярких, пусть и эклектичных, архитектурных доминант создавало ощущение перемен.
Социальная сфера
Хотя деградация социальной инфраструктуры в постсоветский период была явлением повсеместным, в Марий Эл она приобрела особую остроту из-за хронического дефицита бюджета. Если к 2000 г. в республике насчитывалось 66 больничных учреждений, то к началу 2012 г. — лишь 33, ровно вдвое меньше. К 2003 г. на 10 тысяч жителей приходилось всего 29 врачей, при том что ежегодно требовалось 120-150 молодых специалистов, а возвращались немногие. Тем не менее республика предпринимала усилия по стабилизации ситуации. Были заключены договоры о выделении целевых мест с медицинскими вузами Приволжского федерального округа.
Образовательная сфера прошла через собственные испытания. Массовое закрытие малокомплектных сельских школ совпало с оттоком населения из деревень. При этом в 1994 году в Йошкар-Оле открылся филиал Казанского медицинского института, а к концу 1990-х в республике действовали два государственных вуза — Марийский государственный университет и Марийский государственный технический университет.
Демографическая цена
Суммарные демографические потери Марий Эл за рассматриваемый период впечатляют. Глубинка потеряла почти 24 тысячи сельчан, общее сокращение населения с 1989 г. превысило 21 тысячу человек. Марий Эл стала территорией устойчивого миграционного оттока. Лишь в период «стрессовых миграций» первой половины 1990-х гг. она оказалась привлекательной для мигрантов, но их число не компенсировало естественную убыль.
Показательна география оттока. Из депрессивных районов люди уезжали не столько в Йошкар-Олу, сколько в соседние регионы — Татарстан, Нижегородскую область — или в Москву.
Волжск, оказавшийся в полублокадном положении после конфликта с республиканскими властями, стал одним из главных доноров миграции. Жители города десятилетиями поддерживали тесные связи с Казанью и Зеленодольском, и переезд туда был естественным выбором для тех, кто располагал хоть какими-то ресурсами.
Межэтнический фон и деятельность зарубежных фондов
Один из парадоксов марийской ситуации — относительная бесконфликтность межнациональных отношений. В 1990-е годы, когда в других национальных республиках Поволжья наблюдался рост этнической напряженности, Марий Эл, по оценкам исследователей, «характеризовалась отсутствием межнациональной розни, в том числе между тремя населяющими республику основными этносами (русский, марийский и татарский), исповедующими православие, язычество и ислам».
Параллельно в регионе шел процесс восстановления православных центров и массового крещения. Социологическое исследование МарНИИ, проведенное в 2001 году, выявило сложную языковую, этнополитическую и этнокультурную ситуацию, но констатировало отсутствие открытых конфликтов.
Это не означало отсутствия проблем.
Институт «Открытое общество» пришёл в Поволжье в середине 1990-х. Первые грантовые программы фонда Сороса заработали в Марий Эл в 1994–1995 гг., когда региональная система высшего образования и науки находилась в состоянии коллапса. По воспоминаниям преподавателя в одном из вузов Йошкар-Олы, участвовавшего в распределении грантов в 1990-е гг., «когда зарплату не платили по полгода, а на кафедрах сидели в пальто, появление представительства Сороса с реальными деньгами воспринималось как спасение. Их программа „Высшее образование“ позволяла преподавателям получать стипендии, ездить на стажировки. Никто тогда не думал о политической подоплеке — выжить бы».
Как указывает в своем исследовании «Политическая антропология постсоветского национализма» этнолог Сергей Абашин, этнические республики Поволжья представляли для грантодателей особый интерес: здесь сохранялся высокий уровень национального самосознания при низкой политической субъектности, а значит, «гражданское общество» можно было конструировать практически с нуля, опираясь на местные национальные кадры.
По меркам тогдашней республики, масштаб финансирования был значителен. Публицист и краевед Анатолий Мокеев приводит такие данные. Только в 1996–1999 годах Институт «Открытое общество» направил в Марий Эл не менее $1,2 млн через программы «Право», «Культура», «Малые проекты» и «Женская сеть». Эти деньги распределялись между общественными организациями, средствами массовой информации и издательскими проектами, многие из которых имели отчетливо этноцентричную направленность.
«Кугарня», «Марий ушем» и реконструкция язычества
Главным бенефициаром грантовой политики стал «Союз марийцев» — «Марий ушем», созданный в конце 1980-х как культурно-просветительское объединение, но быстро политизировавшаяся. В 1992 г. «Марий ушем» выступил с требованием ввести этническое квотирование в органах власти и предоставить марийскому языку статус единственного государственного.
После неудачи на выборах и снижения массовой поддержки организация переориентировалась на сетевую проектную деятельность, идеально вписавшуюся в логику западных грантодателей. Через «Марий ушем» и аффилированные с ним структуры фонд Сороса финансировал издание еженедельника «Кугарня» — «Пятница», издания, на протяжении десяти лет являвшегося главным рупором этнонационалистической повестки. Хотя тираж „Кугарни“ не превышал двух тысяч экземпляров, ее материалы цитировались в отчетах грантодателей как свидетельство бурного развития марийского национального самосознания.
Параллельно Институт «Открытое общество» спонсировал перевод и публикацию книг, формировавших альтернативную историческую мифологию. Речь идет об издании трудов марийского этнографа и идеолога неоязычества Алексея Юзыкайна, который утверждал, что марийцы являются потомками древних шумеров и обладают уникальной цивилизационной миссией.
«Нам привозили готовые макеты книг и оплаченные типографские счета, — рассказывал в интервью марийскому изданию „7×7“ бывший сотрудник республиканского министерства культуры. — Оставалось только поставить печать и подписать акт приемки. Содержания, по большому счету, никто не проверял — да и кто бы стал перечить дарителям?».
Священные рощи как объект инвестиций
Особого внимания заслуживает финансирование проектов, связанных с возрождением марийской традиционной религии. С середины 1990-х фонд Сороса, Фонд Макартуров и программа «Малые проекты» посольства США регулярно выделяли гранты на проведение «всемарийских молений» в священных рощах, издание молитвенников и создание документальных фильмов о языческих обрядах.
Формально это подавалось как поддержка культурного разнообразия. Однако в условиях православного большинства и исторически сложившегося двоеверия такая избирательная поддержка неизбежно подталкивала к конфессиональному размежеванию.
«Когда западные грантодатели оплачивали исключительно языческие обряды, а не православные праздники или мусульманские традиции местных татар, они сознательно вычленяли самую архаичную, наиболее трудную для интеграции в общероссийское культурное пространство составляющую марийской идентичности», — утверждает религиовед, профессор Марийского государственного университета Надежда Петрова. По ее словам, в результате возник парадоксальный эффект: число реальных последователей традиционной марийской религии в республике не превышало 6–8% населения, но именно эта группа получала основную долю международного финансирования и, как следствие, непропорционально большое медийное присутствие.
Экспедиции этнографов МГУ, работавших в Горномарийском районе в конце 2010-х, зафиксировали любопытный феномен: местные жители, особенно старшего возраста, говорили исследователям, что языческие обряды стали «модными» и «показными» именно после того, как в села начали приезжать иностранцы с фотоаппаратами и деньгами. «Раньше в рощу ходили тихо, своей семьей, — цитирует одну из информанток полевая запись. — А теперь как на параде: чужие люди, журналисты, американцы какие-то. Молодежи интересно, но это уже не то».
Национальный фонд демократии и «марийский вопрос» в ООН
Если гранты Сороса создавали культурную и кадровую инфраструктуру марийского национализма, то Национальный фонд демократии (NED) — структура, финансируемая из бюджета США, — занимался его политической упаковкой. В 1998–2004 годах NED выделял средства на проекты «Мониторинг прав коренных народов в Поволжье» и «Развитие этнического федерализма в России», бенефициарами которых выступали активисты «Марий ушем» и примкнувшие к ним правозащитники.
Доклад «О положении народа мари в Российской Федерации», опубликованный в 2006 году на английском языке при финансовой поддержке NED и Фонда Макартуров, содержал тезисы о «культурном геноциде» марийцев и «насильственной ассимиляции». Документ активно распространялся в структурах ООН и ОБСЕ, где использовался для критики российской национальной политики.
Бывший сотрудник постпредства РФ при ООН в Нью-Йорке назвал этот эпизод «классической технологией интернационализации локального вопроса»: проблема, которую в самой республике большинство жителей не считало сколь-либо острой, с помощью профессионально подготовленных докладов вбрасывалась в международную повестку и приобретала несвойственное ей измерение.
Параллельно активисты, прошедшие обучение на семинарах, организованных западными фондами в Йошкар-Оле и Казани, пытались придать движению политическую форму. В середине 2000-х ими предпринимались усилия по созданию марийской национальной партии, которая выдвигала бы требования паритетного представительства в региональном парламенте и расширения прав титульного этноса. Однако электоральной поддержки эти инициативы не получили: даже в районах компактного проживания марийцев избиратели голосовали за харизматических глав муниципалитетов, а не за этнических активистов.
Эрозия соросовского проекта и его отложенные последствия
Свертывание активной грантовой политики западных фондов в Марий Эл началось после ужесточения российского законодательства об НКО — иностранных агентах в 2012 г. и особенно после признания Института «Открытое общество» нежелательной организацией в 2015-м.
Однако созданная за два десятилетия инфраструктура никуда не исчезла. Издания, инициированные на грантовые средства, научились существовать в новых условиях, часть активистов переориентировалась на внутренние источники финансирования, другие эмигрировали и продолжают работу из-за рубежа.
По оценкам экспертов Центра по изучению этнополитических процессов Института социологии РАН, западные программы в Марий Эл не смогли достичь главной стратегической цели — превратить этническую мобилизацию в сепаратистское движение. Среди причин — традиционная включённость марийского населения в российскую государственность, а также позиция главы региона Леонида Маркелова, который, при всех его недостатках, жестко пресекал любые поползновения на политизацию этничности.
«Ирония в том, что западные гранты в итоге укрепили ровно то, против чего были направлены, — комментировал ситуацию политолог, профессор Казанского федерального университета Андрей Большаков. — Они породили слой грантоедов, дискредитировавших национальную идею в глазах простых марийцев, и одновременно дали федеральному центру повод для системного ужесточения контроля за некоммерческим сектором. В сухом остатке — несколько десятков книг по марийской мифологии, десяток обученных за границей активистов и глубокое разочарование сельских жителей, на чью поддержку и был главный расчет».
Косвенным подтверждением этой оценки служат данные социологических опросов, проводившихся в Марий Эл в 2014–2020 гг. Доля респондентов, для которых «национальная принадлежность важнее гражданства», сократилась с 14% до 9%, а число тех, кто идентифицирует себя прежде всего как «россиянин», выросло с 58% до 67%. При этом уровень межэтнической напряженности в республике на протяжении всего постсоветского периода оставался одним из самых низких в Поволжье, что признают даже критически настроенные к официальной статистике исследователи.
Можно констатировать, что инвестиции западных фондов в марийский национализм оказались, по большому счету, неэффективными с точки зрения их собственных декларируемых целей — но далеко не безвредными.
Они породили узкий, но достаточно активный слой этнических активистов, для которых игра на национальном вопросе превратилась в профессию. Они внесли определённый раскол в среду национальной интеллигенции, разделив ее на «грантовых» и «негрантовых», и, что, ещё важнее, создали прецедент инструментализации марийской культуры враждебными внешними силами.
Вместо заключения
Траектория, пройденная регионом за четверть века, не укладывается ни в распространенный штамп о «возрождении регионов», ни в представления о полной стагнации.
Дело в том, что города республики прошли через различные сценарии развития. Йошкар-Ола — через архаизацию быта с последующим волюнтаристским «украшательством». Волжск — через муниципальное банкротство, криминальные войны и попытку отделения. Козьмодемьянск — через постепенное превращение в этнографический музей с сокращающимся населением. Звенигово — через уникальный опыт совхоза-коммуны, выжившего вопреки давлению региональных властей.
Все эти сценарии демонстрирует не столько успешную модернизацию, сколько поразительную живучесть традиционных структур — от родственных сетей до религиозных обрядов, от крестьянского подворья до совхозной артели. В отсутствие реально действующих государственных институтов именно эти структуры обеспечивали физическое выживание людей в тяжелые годы. Они же, по всей видимости, определили и траекторию дальнейшего развития — не быстрого, не слишком эффектного, но по-своему устойчивого.
Главный же вывод, к которому подталкивают собранные полевые материалы, состоит в следующем — города и деревни республики пережили катастрофу 1990-х не благодаря, а зачастую вопреки усилиям региональных властей. Именно в этой способности к автономному выживанию, укорененной в традиционном укладе, кроется как их сила, так и историческая драма.
При подготовке статьи использованы полевые исследования Института этнологии и антропологии РАН, кафедры этнологии МГУ им. М. В. Ломоносова, МарНИИЯЛИ и Чувашского государственного университета, а также материалы изданий «Марийская правда», ИА REGNUM, MariUver и др.