Особенности северного характера: край называли по реке, а людей — по вере и воле

Здесь и ниже — крестьяне деревни Сытени Глазовского уезда Вятской губернии. Фото сделаны этнографической экспедицией Клавдия Щенникова в 1913 г.

Почему не все жители Вятского края хотели быть «вятскими»

В 2017 году Институт этнологии и антропологии РАН выпустил работу Татьяны Ворониной «Крестьянский мир Вятки: быт и верования». Масштабное и добросовестное описание северного великорусского быта.

Для тех, кого интересуют не только этнографические кружева, но и устройство головы русского человека, книга открывает удивительные факты — вплоть до начала XX века жители северных уездов Вятской губернии (ныне Кировская область) наотрез отказывались называть себя «вятскими». Вместо этого они предпочитали гордые и архаичные самоназвания «чалдоны» и «кержаки».

Парадокс в том, что официально их повсеместно величали «вятчанами» — по реке Вятке. Но крестьянский мир упрямо прятался за названиями, которые со стороны звучали как прозвища. Для жителей северного края это были маркеры «правильной» веры, «правильной» крови и, что важнее всего, — самоощущения свободного человека.

«Я не вятский, я — с Урала»

Ключевая интрига, которую зафиксировала Татьяна Воронина, — в отрицании. В полевых дневниках этнографов конца XIX — начала XX века (особенно у А. И. Гревса и корреспондентов Этнографического бюро князя Тенишева) то и дело встречается одно и то же — местный мужик упорно поправляет статистика:

«Какой я вятский? Мы чалдоны, с Уралу пришли. А вятские — те, которые пониже, по Котельничу, те на базаре по-другому говорят».

Здесь скрыто сразу два слоя. Во-первых, «вятскими» считались оседлые, «сидячие» жители, живущие вдоль большой воды. Во-вторых, самоназвание жестко привязывалось к траектории движения: «чалдон» — это беглец, пришелец, тот, кто ушел от государства, а не тот, кого государство приписало к уезду.

Понятие «чалдон» (которое часто встретишь в Сибири) вызывает споры до сих пор — от тюркского «чал» (белый, светлый) до финно-угорских корней. Но в вятском крае слово «чалдон» имеет четкий социальный смысл. Это человек, который не помнит крепостного права, потому что предки сами выбрали эту землю, пробиваясь сюда через леса и болота. По сути, быть «чалдоном» — значит быть автохтоном по праву первого заимщика, а не по царскому указу.

Православие строже, чем у патриарха

Второй столп местной идентичности — кержачество. Название происходит от реки Керженец в нижегородских лесах, где скрывались старообрядцы после никоновской реформы. К XVII веку керженские скиты были разгромлены, и их насельники хлынули на Север — в том числе в глухие леса Вятки и Прикамья.

В Глазовском, Слободском и части Нолинского уездов староверие (и особенно поповский толк, перешедший в беспоповство) составляло религиозную норму. Однако самое интересное не в обрядовых деталях, а в самоощущении.

«Батюшка наш, вятский, поп — он же из города, по-грамотному. А мы кержаки, мы по-древле. У нас молитва — как камень, её не сдвинешь. Вятские — они мягкие» (приводит Воронина запись 1985 года от старожила деревни Лема).

Здесь «кержак» — это не просто религиозная принадлежность, а категория моральной жесткости. Быть кержаком значит не платить двойные налоги (старообрядцев в XIX веке облагали особым сбором), не пить казенное вино (в отличие от «вятских» шинкарей) и не пускать к себе чиновника без боя.

Иронично, но именно «кержаки» оказывались самой зажиточной частью местного крестьянства. Им помогало внутриобщинное кредитование и взаимовыручка, которую этнографы называют «скрытым коммунизмом до коммунизма».

Две правды одной губернии

К началу XX века в губернии сложилась любопытная практика. На юге и западе (Котельнич, Орлов, Малмыж) жили «вятские» — потомки служилых людей и государственных крестьян, которые спокойно восприняли синодальное православие. На севере и востоке — «чалдоны» и «кержаки», которые смотрели на них с высокомерным сочувствием.

Татьяна Воронина приводит яркий фрагмент из переписки земских статистиков:

«Местный крестьянин на вопрос о губернии отвечает: “Вятская губерния — это у вас в бумажках. А я живу на Ветлуге, между лесом и Уралом. Род мой с Дона, а душа — с Керженца”. То есть для него Вятка — это фикция, а истина — в траектории предков».

С точки зрения государственного чиновника, это катастрофа: губернская идентичность не работает. Но с точки зрения антропологии — это торжество малой родины, которая строится не на топографической карте, а на памяти о гонениях, переходах и сопротивлении.

Советский проект: «вятское» против «чалдонского»

Большевики с их страстью к унификации попытались стереть эту бинарность. В 1930-е годы термин «чалдон» в официальных документах квалифицируется как «местнический пережиток», а в школьных учебниках внедряется единая «кировская» идентичность (с 1934 года — Кировская область).

Однако этнографы фиксируют удивительную живучесть архаики: в интервью 2010-х годов в северных районах (Кильмезь, Богородское) местные жители до сих пор противопоставляют себя «вятским» — то есть жителям областного центра.

Одна из героинь исследования, 78-летняя бабка из села Усть-Чепца, говорит с улыбкой:

«Мы — чалдонье. А вятские — они все с совещаниями, с бумажками. У нас совесть своя, от предков. Киров — это для поездки, а Родина — это лес, где деды кержачились» (запись 2015 г.).

Диагноз русской провинции

Сегодня, в эпоху глобальной унификации, этот раскол превратился из социального в культурно-ностальгический. В региональном туризме Кировская область активно продвигает образ «Вятки купеческой», «сказочной» (с Дымковской игрушкой и свистуньями). Но параллельно, в интернете и местных пабликах, расцветает старообрядческая романтика «чалдонства».

В сельских школах северных районов до сих пор помнят игры, где делятся на «чистых кержаков» и «пришлых вятских». Причем «вятский» в детском фольклоре — это всегда хитрый, болтливый и чуть трусоватый персонаж. А «чалдон» — основательный, молчаливый, но если ударит — то насмерть.

Это удивительным образом коррелирует с описаниями сибирских чалдонов, которые приводил еще Г. Н. Потанин: тот же хмурый взгляд на мир, та же недоверчивость к официальной власти и та же гордость за «свою» веру, отличную от «поповской».

Работа Татьяны Ворониной — это не просто этнографический отчет. Это диагноз русской провинции, которая никогда не была монолитной. Вятская губерния оказалась ареной борьбы двух цивилизационных проектов: государственного (река, торг, закон и регламент) и беглого (лес, раскол, общинная жизнь и общинные правила). То, что победили большевики, не отменило факта: самоназвание «чалдон» или «кержак» — щит против бюрократии, способ сказать «я не ваш» и остаться при этом совершенно русским.

Сегодня, когда кировские власти в очередной раз разрабатывают «бренд региона», стоит задуматься: а нужно ли навязывать жителям Верхнекамья ярлык «вятские», если их прадеды убили бы за то, что их так назвали? Возможно, истинный колорит вятского края — не столько в купеческой архитектуре, сколько в том самом упрямом: «Мы чалдоны. И вам здесь не место».

По кн.: Воронина Т. А. Крестьянский мир Вятки: быт и верования / Институт этнологии и антропологии им. Н. Н. Миклухо-Маклая РАН. — Москва : ИЭА РАН, 2017. — 184 с. 

Читал книгу: Сергей Синенко