С текстами Исмаила Гаспринского впервые довелось познакомиться лет двадцать назад, когда работал над «Мусульманским Духовным собранием» (2008). Статья «Русское мусульманство» впечатлила особо. Интеллектуальной силой, этническим своеобразием, масштабом личности. Заканчивалась она эмоционально: «Света, света дайте нам, старшие братья, иначе мы задохнемся, будем разлагаться и заразим местность».
Гаспринский явился мне человеком вполне имперским — государственником, патриотом. Тем более удивительно сейчас наблюдать, как его взгляды пытаются переиначить. Его имя стало знаменем в руках именно тех, против кого он выступал. Разберёмся.
«Знамя, которое не поднимал»
Этот «парадокс Гаспринского» в общем понятен — его довольно непростые идеи (как, в принципе, любой многосмысленный текст, мысли из которого, «как из клубка, торчат во все стороны») оказались слишком удобны сразу для нескольких противоположных трактовок. На Западе он — «жертва империи». В Турции — «вдохновитель пантюркизма». В российской публичной риторике (включая университетское востоковедение) — «символ межнационального диалога».
Есть ещё одно, наименее публичное измерение. Оно использует имя Гаспринского для обоснования сепаратистских и антироссийских нарративов, которые изобильно транслируются из-за рубежа и подхватываются деятелями «тюркской направленности» внутри страны.
Спасибо «Google Translate», который дал возможность ознакомиться (конечно, с разной степенью полноты) с текстами, рисующими названные трактовки и, в целом, формирующими общую картинку. Раскидаем по полочкам.
Пантюркизм как политический проект (от Акчуры до Эрдогана)
Интеллектуальная биография Гаспринского как «отца пантюркизма» начала формироваться ещё при его жизни, хотя сам он к этому относился с большой опаской. Как отмечает З.З. Исхакова в статье, опубликованной в авторитетном издании «Минбар. Исламские исследования» (Minbar. Islamic Studies, 2022), в первые годы существования стамбульского журнала «Тюркский мир» (1911–1914) «общетюркская проблематика включала культурный и образовательный аспект», а «целью журнала было объединение тюркских наций исключительно на основе культурных традиций».
Деятели татарской эмиграции Гаяз Исхаки, Садри Максуди, Фуад Туктаров
Однако ключевые фигуры, группировавшиеся вокруг журнала — Юсуф Акчура, Ахмет Агаоглу и Садри Максуди — уже тогда придали пантюркизму политическое измерение, которого не было у Гаспринского. Как пишет профессор Университета Монтаны (США) Джеймс Мейер в монографии «Турки всех империй» («Turks Across Empires», 2014), именно эти эмигранты из России и «сформулировали идеи, ставшие пантюркским манифестом», в то время как Гаспринский до конца жизни оставался российским подданным и выступал только за реформы в рамках империи.
Брошюра Гаяза Исхаки «Идель-Урал» издана в 1933 г. на татарском языке в Берлине, затем в Париже на русском и французском. В ней разрабатывалась идея создания в центре России национального государственного образования из Уфимской и Казанской губерний, а также частей Симбирской, Самарской, Оренбургской, Пермской и Вятской губерний
В татарской среде восприятие Гаспринского эволюционировало со временем. Газета «Вакыт» («Время»), выходившая в Оренбурге, признавала заслуги Гаспринского как «первого ученого среди российских мусульман», но относилась с осторожностью и скепсисом к его пантюркистским устремлениям. Как пишет Э.К. Салаховой (Институт истории им. Ш. Марджани АН РТ, 2025), «некоторые идеи Гаспринского, например, о едином тюркском языке, не нашли поддержки и одобрения в татарском обществе».
Современная Турция, где Гаспринский официально зачислен в основоположники пантюркизма, продолжает эту линию. Самый наглядный пример — выступление президента Реджепа Эрдогана на заседании Тюркского совета в 2019 году.
Турецкий лидер цитировал Гаспринского как «вдохновителя интеграционной тюркской повестки» этой организации, используя его имя для легитимации проекта, воспринимаемого в России однозначно как инструмент геополитического давления на постсоветское пространство.
Татарская эмиграция 1930-х (рождение сепаратистского нарратива)
Главный этап «трансформации образа» крымскотатарского публициста из российского патриота в знамя антироссийского национализма пришёлся на 1930-е годы, когда татарская эмиграция, лидером которой был Гаяз Исхаки (1878–1954), начала в зарубежной периодической печати масштабную кампанию «присвоения наследия» Гаспринского.
Как пишут татарские исследователи, «наибольший массив публикаций о Гаспринском увидел свет в двух татароязычных изданиях — журнале „Яңа милли юл“ (Берлин) и газете „Милли байрак“ (Мукден)». Публикации инициировал Гаяз Исхаки, приурочев их к 50-летнему юбилею газеты «Терджиман» и 20-летию со дня смерти Гаспринского.
«Размещая на своих страницах объемные материалы, — подчёркивают авторы публикации («Minbar. Islamic Studies», 2022, т. 15, № 3), — подробно рассказывая читателям о юбилейных мероприятиях и информируя их об актуальных событиях, эмигрантская пресса играла важную идейную и организационно-координирующую роль, связывая разрозненные общины и отдельных людей, а также транслируя важнейшие для нации смыслы и ценности».
Именно в этих изданиях — «Яңа милли юл» и «Милли байрак» — был сконструирован образ Гаспринского как «борца с русским колониализмом», что противоречило его реальной позиции. Сам Гаспринский, как отмечает в своей статье доктор исторических наук Ильдус Загидуллин (Институт истории им. Ш. Марджани), «излагает свои суждения как патриот России, глубоко обеспокоенный имиджем империи на международной арене и судьбой российских подданных-мусульман».
Зарубежная академическая традиция («постколониализм»)
В западном востоковедении Гаспринский давно включён в канон «антиколониальных мыслителей». Американский историк Эдвард Оллворт (Колумбийский университет) в фундаментальной работе «Крымские татары» (1988) посвятил Гаспринскому отдельную главу, именуя его «образцовым лидером для Азии».
Оллворт делает акцент на эпизоде, когда юный Гаспринский пытался бежать в Османскую империю, чтобы вступить в османскую армию. «Сторонники цитируют этот эпизод, чтобы доказать, что антироссийская и пантюркистская ориентация возникла рано в его интеллектуальном развитии», — пишет Оллворт. При этом за рамками остаётся тот факт, что зрелый Гаспринский посвятил десятилетия борьбе с протурецкими эмиграционными настроениями.
Эта интерпретация личности Гаспринского тиражируется. Год назад это показал вебинар о пантюркизме, проведённый Афганским институтом стратегических исследований (2025). Доктор Азад Хаджиагаи называл Гаспринского в ряду «пионеров пантюркизма» наряду с Арминием Вамбери и Юсуфом Акчурой. Но интересный нюанс — при этом подчеркивалось, что движение пантюркизма было «не продуктом исламской мысли, а реакционной идеей, сформированной западным порядком»!
Другой профессор — Аднан Кара Исмаилоглу — на том же вебинаре заявил, что пантюркизм — это «продукт Запада», что эта идеология «не укоренена в интеллектуальных традициях ислама». Тем не менее, несмотря на антизападные пассажи, Гаспринский в этих дискуссиях продолжал фигурировать как «предтеча пантюркизма», чьё имя придаёт легитимность агрессивному политическому проекту, от которого он сам дистанцировался.
В коллективной монографии «Евроцентризм в европейской истории и памяти» (Cambridge University, 2020) авторы вводят термин «мусульманский евроцентризм» для характеристики позиции Гаспринского в «Русском мусульманстве». Они подчеркивают, что ранний Гаспринский предстает не как пантюркист, а как «русский патриот», который «проектировал будущее татар России, приближающее их к русским — но не через русификацию, а через общую европеизацию».
Пересмотр устоявшихся мнений (Джулиана Д’Оро)
В последние годы, на фоне переоценки имперского опыта, появились работы, которые предлагают пересмотреть устоявшиеся интерпретации «Русского мусульманства». Одна из заметных — работа итальянского востоковеда Джулианы Д’Оро «“Переводчик-Терджиман” Исмаила Гаспринского. Выражение межкультурного диалога» (2022).
Её подход опирается на концепцию «диалогической перспективы» и «вненаходимости» русского философа и литературоведа Михаила Бахтина, позволяет увидеть в Гаспринском не «колониального субъекта» или «пантюркистского радикала», а «переводчика между мирами», сознательно строившую между культурами связующие мосты.
Работа выполнена в русле модного направления, исследующего «роль интеллектуалов из культурных меньшинств в Российской империи». По словам Д’Оро, русско-татарское пограничье «представляет собой плодотворную основу для наблюдения за транскультурными художественными феноменами, настоящую пограничную зону, открытую для экспериментов с новыми картографиями идентичности».
В центре исследования — газета «Переводчикъ-Терджиманъ» (1883–1914), которую Д’Оро анализирует как «пространство перевода» — зону транзита, где происходило взаимное узнавание культур. Уже само название газеты («Переводчик») указывает на ключевую мысль её создателя — необходимость диалога как условия личного и общественного прогресса.
Газета «Переводчикъ-Терджиманъ» Исмаила Гаспринского
Д’Оро предложила принципиально иную оптику для анализа наследия крымскотатарского публициста. Ключевой её тезис: Гаспринского следует рассматривать «не столько в колониалистском/империалистском измерении, сколько в диалогической перспективе, под знаком межкультурного взаимодействия и сотрудничества с русским государством». Она предлагает уйти от бинарной оппозиции «колонизатор — колонизируемый» и вместо этого утверждает подход, позволяющий описать сложную гибридную природу построений Гаспринского.
Центральным является понятие «вненаходимости», заимствованное у Михаила Бахтина. Согласно Д’Оро, Гаспринский обладал уникальной способностью смотреть на русскую и тюрко-мусульманскую культуры одновременно изнутри и извне, что позволило ему выступать в роли «переводчика» в самом широком смысле — не только лингвистического, но и культурного, социального, политического. Именно эта позиция, по мысли исследовательницы, определила успех его тридцатилетней издательской деятельности.
Современная публицистика (эхо эмигрантской интерпретации)
В самой России наследие Гаспринского остаётся полем для инсинуаций. Отдельные публицисты и общественные деятели используют его имя для трансляции нарративов, близких татарской эмигрантской риторике 1930-х, а также лозунгам «парада суверенитетов» 1990-х (см. например «Предостережение председателю ДУМ Нижегородской области», 2025).
Интерпретации, восходящая к эмигрантским изданиям и подхваченные современными «пантюркистами», представляют Гаспринского как вдохновителя «тюркского единства» вне зависимости от государственных границ. Можно выделить несколько групп, систематически использующих имя Гаспринского в антироссийских целях.
Во-первых, зарубежные турецкие организации — прежде всего структуры, связанные с Тюркским советом, с 2021 года — Организацией тюркских государств, где Гаспринский фигурирует как идеологический предшественник. Выступление Эрдогана в 2019 году — лишь вершина айсберга.
Во-вторых, татарские эмигрантские структуры — наследники традиции Гаяза Исхаки, продолжающие издавать материалы на татарском языке за рубежом с трансляцией образа «порабощённой нации».
В-третьих, отдельные российские публицисты, политические и общественные деятели, которые, оставаясь формально в правовом поле, тиражируют концепцию «татарского суверенитета», апеллируя к авторитету Гаспринского.
Наткнулся на статью в интернет-издании «Реальное время» (2023), где Динара Марданова, представляющая Институт истории им. Ш. Марджани АН РТ, даёт такую интерпретацию «Русского мусульманства»: «Гаспринский предлагает форму двунациональной империи, где ведущая роль отведена русским христианам и мусульманам». И далее: «Представленные в „Русском мусульманстве“, эти идеи были утопичны и неосуществимы: прежде всего, потому что двустороннее соглашение оставляло за списком другие народы империи».
Такая постановка вопроса — о «двунациональной империи» — создаёт нарративную рамку, в которой русские и татары предстают «государствообразующими нациями». Эта концепция, активно продвигаемая некоторыми татарскими активистами, имеет мало общего со взглядами Гаспринского, который, как отмечал Ильдус Загидуллин, искал для мусульман место именно внутри империи, а не рядом с ней.
Показательно, что сам Гаспринский в «Докладной записке» 1894 года писал о необходимости пресекать ложные слухи, распространяемые «из грязных, низменных источников», которые «всполошили все мусульманские края». Сегодня эти «источники» переместились за границу, но механизм остаётся тем же: использование авторитетного имени для легитимизации антироссийских проектов.
Гаспринский в университетской и научной аудиториях
Некоторые идеи крымскотатарского публициста сегодня выглядят утопичными или исторически исчерпанными. Тем более, важно понять, как смотрят на Гаспринского в российских вузах? Ответ дают учебные программ по классическому востоковедению в СПб (например, курса «Россия и Восток»).
Имя Гаспринского появляется уже в первой теме: «Введение в курс. Понятие «Востока» как социокультурной оппозиции «Запада». Проблема «Россия и Восток» в российской общественной мысли XIX и XX веков». Здесь Гаспринский оказался в одном ряду с Константином Леонтьевым, Сергеем Соловьёвым, Владимиром Соловьёвым, Львом Гумилёвым, Олжасом Сулейменовым и даже… Александром Дугиным (широко представлен на «Посреди России»).
Такое соседство симптоматично — показывает, что в университетской среде Гаспринский часто интерпретируется не столько как конкретная личность со своей программой реформ, сколько как символическая фигура в рамках конструкции «Россия как цивилизация между Востоком и Западом». С одной стороны, это включает его в широкий контекст, с другой — есть риск деисторизации, когда специфические инициативы Гаспринского — новометодные школы, реформа медресе и др. — уступают место общим рассуждениям о «диалоге культур», «свой-чужой», «Восток-Запад» и пр.
Университетское востоковедение (по крайней мере в санкт-петербургском варианте) трактует фигуру Гаспринского, с одной стороны, как отца-основателя джадидизма, реформатора образования и издателя, с другой — встраивает его в широкие философско-исторические схемы, где он становится одним из голосов в хоре «русской мысли о Востоке».
В российских академических кругах давно ответили на вопрос, можно ли считать Гаспринского идеологом пантюркизма (в современном политическом понимании). Различные подходы объединяет одно — все они отказываются от упрощённой трактовки Гаспринского либо как «агента империи», либо как «борца с империей». Вместо этого перед нами предстаёт сложная, противоречивая фигура, чьи идеи продолжают провоцировать научное сообщество на поиск новых языков описания российского многонационального опыта.
Алексей Малашенко настаивал, что Гаспринский не был ни западником в классическом смысле, ни славянофилом, а проект «Русское мусульманство» был попыткой создать третью, синтетическую идентичность, которая позволила бы российским мусульманам быть полноценными гражданами империи
Один из авторитетных современных российских востоковедов, систематически обращавшихся к наследию Гаспринского, — Алексей Малашенко (1951 — 2023) из Института востоковедения РАН. Его монография «Ислам для России» (2018) и цикл статей о российском мусульманстве содержат развёрнутую оценку Гаспринского на фоне российской интеллектуальной истории.
Малашенко называет Гаспринского «первым, кто перевёл вопрос интеграции мусульман из плоскости полицейского надзора в плоскость образовательной политики, обойдя при этом опасный для империи национализм». По мысли Малашенко, Гаспринский предложил модель, которая была одновременно и консервативной (сохраняла религиозную идентичность мусульман), и модернизационной (введение светских предметов в медресе).
При этом Малашенко подчёркивал ограниченность подхода Гаспринского. «Он был убеждён, что просвещение решит все проблемы. Но история показала, что просвещение не отменяет политических амбиций… Гаспринский недооценил, насколько сильно внешние факторы — османский пантюркизм, британская и германская политика на Востоке — будут влиять на российских мусульман. Он смотрел на мусульман как на учеников, а на русских — как на учителей».
Концепцию «Русского мусульманства» Малашенко называет «уникальным для XIX века опытом политической теологии на русском языке». По его словам, Гаспринский «пытался создать язык, на котором мусульманин мог бы разговаривать с русским царем и русским интеллигентом, не теряя при этом своей идентичности. Это была попытка политического перевода, и она во многом удалась — настолько, что текст Гаспринского читали и в Петербурге, и в Стамбуле, и в Каире».
Эксперт Центра стратегических исследований «Россия — исламский мир» Ринат Хакимов (интервью 2024 года) проводит прямую линию от Гаспринского к современным образовательным проблемам: «Гаспринский предлагал то, что мы сегодня называем билингвальным образованием. Он понимал: если человек не понимает языка власти, он не будет этой власти доверять. Мы до сих пор решаем эту проблему на уровне эмоций, а не системной политики».
Как резюмирует в своей статье Ильдус Загидуллин, Гаспринский «обладает несомненным талантом публициста и журналиста», но его главной целью было «закрепление в общественном сознании единоверцев мысли об отсутствии в Российской империи угрозы их крещения» и «свёртывание движения эмиграции российских мусульман в Османское государство».
Исследователь Э.К. Салахова (Институт истории им. Ш. Марджани, Казань, 2025) отмечает, что переход татарского общества на новый звуковой метод обучения (усул-и саутия), предложенный Гаспринским, «произошел быстро и безболезненно, выгоды были очевидны даже для тех, кто сомневался», что свидетельствует о практической эффективности новаций Гаспринского.
В Уфимском университете науки и технологий на конференции 2022 года отмечалось: «всю жизнь И. Гаспринский был приверженцем принципов либеральной идеологии: эволюционного развития общества, дружбы тюркских и славянских этносов, конфессиональной толерантности мусульман и христиан».
Всё так. Однако биография автора и его реальные тексты перестают иметь значение, когда имя превращается в политический символ. Поэтому в борьбе за умы мусульманской молодёжи Поволжья, Урала, Сибири и Крыма Гаспринский сегодня нередко выступает не как историческая личность, а как «знамя пантюркизма», которое он сам никогда не поднимал.
