В ноябре 2025 года в Уфе с размахом, достойным столичного академического института, прошла международная конференция, посвященная 140-летию Сергея Ивановича Руденко и 100-летию его фундаментального труда «Башкиры. Опыт этнологической монографии».
Мероприятие, собравшее десятки докладчиков, включая круглый стол о наследии ученого, само по себе выглядит как торжество исторической справедливости. Однако за парадным фасадом научных чтений скрывался куда более противоречивый сюжет, который предпочитали обсуждать в кулуарах.
Речь о парадоксальной ситуации: человек, заложивший основы научного изучения башкирского этноса, чьи полевые материалы начала XX века остаются эталонным источником, на протяжении десятилетий воспринимается в республике фигурой глубоко двойственной. Его главный «научный грех» сформулирован давно и звучит почти как приговор: Руденко описал башкир как кочевников.
Как возник фундамент башкирской этнографии
Для понимания остроты конфликта необходимо восстановить контекст. Сергей Руденко работал в крае в 1905-1908 годах как представитель петербургской академической школы. Ученик Фёдора Волкова, он отточил методологию на изучении народов Сибири. В Уфимской губернии и на северном Приуралье молодой исследователь (впоследствии профессор Томского, а затем Ленинградского университета, действительный член Парижского антропологического общества и кавалер золотой медали Русского географического общества) провел колоссальную полевую работу.
Масштаб собранного материала впечатляет и сегодня. Руденко лично выполнил антропологические измерения почти 2,3 тысячи башкир из различных родов и племен, детально описал их хозяйственный быт, материальную и духовную культуру, составил первую карту расселения башкирских племен и родовую таблицу, сделал сотни фотографий. Итогом стала двухтомная монография, опубликованная в «Записках Русского географического общества» в 1916 и 1925 годах.
Важнейшее обстоятельство, которое в Уфе предпочитают обходить стороной — в момент его экспедиций никакой башкирской этнографической школы не существовало в принципе. Не было не только «этнографов из башкир», но и сколько-нибудь систематического изучения народа его же представителями. Башкирская интеллигенция в начале XX века представлена духовными лицами, просветителями, поэтами и писателями, но не профессиональными этнологами. То есть, Руденко работал в интеллектуальном вакууме, заполняя его инструментарием столичной науки.
Иногда в башкирской историографии в один ряд с Руденко ставят Мухаметсалима Уметбаева. Да, это был первый башкирский краевед и собиратель старины, просветитель, поэт, переводчик, но не профессиональный историк или этнограф. Его очерк «Башкиры», который иногда пытаются представить как научный трактат, (сборник «Ядкар», 1897) — не этнографическое исследование, а свод более ранних статей («Материалы к истории Уфы», «Светлые и черные дни башкирского народа», «Родословная жителей Кесе-Табынского края» и др.) — типичный продукт эпохи просветительства, проникнутый пафосом защиты национальных интересов (можно ознакомиться по ссылке — М. Уметбаев «Башкиры»).
Вернёмся к Руденко. Его выводы, сформулированные в монографии, стали классикой в самом прямом смысле этого слова. Ученый выделил три основных антропологических типа среди башкир: восточный с преобладанием монголоидных черт, северо-западный — европеоидный, и юго-западный — смешанный. Он разделил территорию расселения башкир на четыре этнографические области, детально описал племенную структуру, ремесла, одежду, пищу, семейные отношения, пережитки доисламских верований. Все это было сделано с той степенью подробности, которая превратила книгу «Башкиры» в настольную для нескольких поколений исследователей.
Современные экспедиции не слышат голос предков
Ударюсь в воспоминания. У меня, после окончания вуза (филфак), появилась идея – заниматься только тем, что мне нравиться, по возможности развлекаясь, но на строго научной основе. Так как много читал тогда Михаила Пришвина, научное направление сформулировал: «Фольклор и обрядность промысловиков-охотников Южного Урала» (позже добавил «и рыболовов»).
Эта формулировка предопределила моё знакомство с этнографом Раилем Гумеровичем Кузеевым, книгой Руденко, сотрудниками «Охотсоюза» и самими охотниками (восхитились: «здорово придумано — рыбачить, охотиться, а вечером у костра слушать байки!»). Именно охотники из местных башкир дали почитать два тома первого издания Руденко «Башкиры»: «Тут полно материала прямо для тебя!»
Держал книгу полгода. Потом пришёл к Кузееву. Для тех, кто не курсе, Раиль Гумерович — основатель целой этнографической школы, учёный мирового уровня.
Кузеев сказал: «Время живой традиции безвозвратно ушло. Мои полевые дневники 1950-1970-х годов фиксировали уже исчезающую реальность. Я работал с информантами, рожденными в конце XIX века. Сейчас их нет. Какой фольклор и обряды охотников? Записывать не у кого и нечего».
Слова звучали как приговор. То есть, уже в молодости Кузеев работал с последними носителями уходящей натуры. Было сказано и о современных этнографах и фольклористах, которые занимаются не фиксацией традиции, а её имитацией, а ещё хуже — «производством древностей». Таков был вердикт.
Ну что ж. Вскоре я познакомился с Николаем Никитичем Киселёвым, профессором Томского университета. Он расписал мне красоты Сибири и я умотал в Томск, где отломил новый, совсем другой ломоть жизни…
Политический запрос на оседлость
Критический разворот в восприятии руденковского наследия произошел не сразу после публикации монографии, а значительно позже — когда в постсоветской Башкирии сформировался отчетливый запрос на пересмотр этнической истории в сторону ее удревнения и придания ей большей «цивилизационной весомости».
Главным оппонентом руденковской парадигмы выступил башкирский историк, академик АН Башкортостана Нияз Мажитов. Его позиция сводилась к радикальному пересмотру взглядов Руденко на образ жизни башкирского этноса. «Это ошибочное утверждение, сделанное путешественниками по слухам, веками кочевало из источника в источник и было охотно подхвачено историками. Уже в средние века башкиры жили в городах», — заявил Мажитов на знаменательной пресс-конференции в 2010 году.
Ключевым элементом мажитовской концепции стал «город Башкорт» — археологические памятники на территории современной Уфы, который академик интерпретировал как древнюю столицу башкирского народа. По версии Мажитова, башкиры были создателями городской цивилизации, выплавляли металл и вели оседлый образ жизни задолго до появления русских. Любопытно, что на прямой вопрос о судьбе жителей этого города после основания Уфы в XVI веке Мажитов уклонился, предположив, что русские стрельцы местное население «разогнали», а отсутствие градостроительной деятельности у башкир в более поздние периоды объяснил «разными историческими и климатическими условиями». Аргументация, прямо скажем, так себе.
Эта дискуссия имела отчетливое политическое измерение. Кочевничество в современном массовом сознании часто воспринимается как синоним «отсталости», «дикости», отсутствия государственности. Городская цивилизация, напротив, маркирует «прогрессивность» и право на территорию. Спор о том, были ли башкиры кочевниками или оседлыми горожанами, на самом деле является спором о статусе народа в большой истории.
Однако проблема мажитовской концепции даже не в ее политической ангажированности как таковой (это очевидно), а в методологической уязвимости. Наличие древних городищ на территории Башкирии (как и на всём Урале) — факт археологический и общеизвестный. Но их этническая атрибуция — вопрос совершенно иного порядка. Археологические культуры далеко не всегда поддаются прямой привязке к современным этносам, особенно когда речь идет о дописьменной эпохе. Превращение «города Башкорт» в столицу башкирского средневекового государства требует такого количества допущений, которое выводит дискуссию за пределы науки в область исторического мифотворчества.
Почему переиздание Руденко стало неудобным моментом
Отдельного внимания заслуживает издательская судьба руденковской монографии. Классический труд, столетие которого торжественно отметили в 2025 году, было трудно переиздать в Уфе. Это обстоятельство, на первый взгляд парадоксальное для региона, где этническая идентичность является предметом пристального общественного внимания, имеет вполне рациональное объяснение.
Опять ударюсь в воспоминания.
В самом начале 2000-х я занимался издательскими вопросами, прорабатывал книжную серию «Золотая куница». Сдал в печать «Город над Белой рекой», а вслед подготовил издательскую заявку на переиздание «Башкир» Руденко массовым тиражом (должна была стать вторым выпуском серии). Предполагалось участие уфимского Центра этнологии, отдела этнографии ИИЯЛ АН РБ и других. Директору издательства «Башкортостан» Анатолию Ивановичу Безрукавникову идея понравилась. Просчитали проект — удалось свести типографию и финансы, это крайне важно. Но в данном случае — это прекрасно понимали — ещё важней была «дипломатическая сторона», мнение самих башкир.
В то время председателем исполкома Всемирного Курултая башкир был Ахмет Мухаметвалеевич Сулейманов, профессор-фольклорист, а кроме того — мой сосед по дому. Мне нравилась его манера держаться, спокойствие, достоинство — естественная культура, не наносная. Ещё нюанс. С Сулеймановым периодически спорил мой родной дядя Анатолий Васильевич Бармин, преподаватель университета и знаток мирового фольклора. А к башкирскому эпосу у него был свой подход: когда из дальних глухих деревень приезжали башкирки-заочницы, он давал им задание делать прямые переводы с башкирского и «чем народ темней, тем лучше». «Литературным» переводам он не очень верил, многие считал подделкой.
Так вот, образ моего дяди, который, верифицируя башкирские тексты, «отделяет зерна от плевел», каким-то образом спроецировался и на меня. Тем более, я был предельно откровенен. Ахмет Сулейманов согласился, что массовое доступное издание Руденко тоже будет своего рода верификацией: «Потому что слишком много говорят чепухи».
Вопрос обсуждали с директором музея археологии и этнографии профессором Муратом Джелиловичем Киекбаевым и, конечно, с деканом факультета башкирской филологии БГУ Маратом Валеевичем Зайнуллиным. Они были решительно «за»: «Нужда в переиздании есть, богатый фактологический материал сегодня почти недоступен, книга стала раритетом».
Итак, сначала всё заладилось. Но в то же время с исторического факультета что-то поддувало зловонное, потом на самом верху что-то стало слегка подтормаживать. В конце концов мне мягко объяснили, что «для переиздания Руденко выбран очень неудобный момент, позже к этому вернёмся». Издательский проект завалить — дело нехитрое. Ну ладно, вторым выпуском серии «Золотая куница» стала моя книга «Следы во времени».
Но всё же почему не пошло переиздание Руденко? Причины оказались очень просты и неприглядны. Местные этнографы десятилетиями беззастенчиво заимствовали из руденковского труда материалы, выдавая их за результаты собственных полевых исследований. Переиздание книги «Башкиры», тем долее массовым тиражом, мгновенно обесценило бы целый пласт псевдооригинальных работ, сделав очевидным масштаб вторичности местной этнографической продукции.
Руденко, таким образом, оказался в положении классика, которого усердно цитировали — но предпочитали не публиковать. Его труд существовал в библиотеках, на него ссылались в диссертациях, но широкий читатель был лишен возможности самостоятельно сопоставить первоисточник с тем, что преподносилось как «современные этнографические данные».
Позже Руденко переиздали, конечно «свои». Но первая попытка была всё же наша.
Статус Руденко в мировой и российской науке
На фоне местных подковёрных баталий особенно контрастно выглядит место Сергея Руденко в мировой науке. Его труды переведены на английский, немецкий, венгерский, итальянский, китайский, японский языки. Раскопки Пазырыкских курганов на Алтае, которые он вел в 1947-1954 годах, стали научной сенсацией мирового масштаба — коллекции заняли шесть залов Эрмитажа.
Руденко был членом Германского археологического института, Ютландского археологического общества, внедрял в гуманитарные науки методы естественных и точных дисциплин, возглавлял лабораторию археологической технологии. Это фигура уровня Фрэзера или Боаса — ученый, чьи работы определили развитие целых научных направлений.
В российской этнографии его авторитет никогда не подвергался сомнению. Академическое сообщество рассматривает книгу «Башкиры» как образец комплексного этнологического исследования, выполненного на стыке антропологии, географии и истории. То, что в Уфе кем-то воспринимается как «спорная концепция», в мировой науке является общепризнанным научным фактом.
Принципиальный вопрос, который ставит руденковское наследие перед современными исследователями, касается самой возможности получения достоверных этнографических данных. Традиционный уклад, который Руденко наблюдал вживую в 1905-1908 годах, утрачен безвозвратно. Коллективизация, индустриализация, урбанизация, языковая ассимиляция уничтожили реальность, носителями которой были информанты начала XX века.
Современный этнограф и фольклорист, выезжающий «в поле», имеет дело не с живой традицией, а с реконструкциями и имитациями. Информанты рассказывают не то, что помнят из собственного опыта, а то, что прочитали в книгах или услышали на фольклорных фестивалях. В этих условиях грань между фиксацией традиции и ее конструированием становится практически неразличимой.
Руденко же работал с живой тканью народной жизни. Его описания кочевого быта, ремесел, обрядов — это свидетельство очевидца, а не реконструкция, выполненная по косвенным данным. Именно поэтому его труд сохраняет статус первоисточника, тогда как многие современные публикации по башкирской этнографии обречены оставаться вторичными компиляциями.
Между наукой и «возрождением национального самосознания»
Международная конференция 2025 года, собравшая в Уфе исследователей наследия Руденко, могла бы стать началом нового этапа для региональной науки. Проблема глубже, чем признание или непризнание заслуг отдельного ученого.
Речь идет о фундаментальном выборе между двумя моделями отношения к прошлому. Первая — научная — исходит из первенства фактических данных и готова принять различные выводы, какими бы «неудобными» они ни казались. Вторая — идеологическая — подчиняет историческое знание задачам искусственного конструирования и мифотворчества и готова редактировать прошлое в соответствии с политическим заказом.
Руденко описал башкир как кочевников не потому, что испытывал к ним предубеждение или выполнял чей-то политический заказ. Он зафиксировал то, что видел собственными глазами в то время, когда башкирская этнографическая школа еще не существовала. Альтернативная версия, рисующая башкир оседлыми горожанами с «древней столицей Башкорт», возникла значительно позже — в эпоху, когда этническая история стала инструментом политической мобилизации.
В сухом остатке — Руденко остается единственным этнографом, чьи полевые данные по башкирам обладают качеством безусловного первоисточника. Все, что написано позже — в большей или меньшей степени производно от его труда либо от идеологических конструкций, заменивших полевую работу. Признать это — значит сделать шаг к восстановлению научной добросовестности в изучении башкирской истории. Продолжать игнорировать — значит умножать фальсификации, маскируя их под «возрождение национального самосознания».
Автор: Сергей Синенко
