Неопубликованная «История русских городов» раннесоветской эпохи

Сканируя каталоги столичных архивов, обнаружила следы необычного издательского проекта — задуманную Алексеем Максимовичем Горьким серию «История русских городов как история русского быта». Из замысла, предполагавшего полсотни томов и беспрецедентный по плотности портрет русской городской цивилизации, в то время не увидел свет ни один, хотя предварительная работа была проведена огромная.

Что скрывают заготовки книжной серии

…Осенью 1931 года вернувшийся из Сорренто и занявший положение главного литературного авторитета страны Максим Горький обратился в ЦК с идеей, которая понравилась всем — от партийных идеологов до музейных краеведов. Он предложил написать историю русских городов не через войны и договоры, а сквозь призму быта: лавок, домов, кухонь, ремесел, ярмарочных увеселений. Задача ставилась — сделать тотальное описание городской среды на стыке истории, экономической географии и бытоописания.

Постановление Политбюро признало проект «одной из важнейших политико-просветительных задач». При участии Журнально-газетного объединения был создан специальный издательский центр, а Горький лично взялся за подбор авторов и редактуру. Планировалось выпустить пятьдесят томов, охватывающих все значительные центры. В большом объеме удалось подготовить три рукописи — о Нижнем Новгороде, Казани и Астрахани. Еще несколько книг, посвященных Ярославлю и Твери, были в достаточно высокой степени готовности.

Интересно, что замысел Горького совпал с зарождением на Западе внешне схожего подхода. В 1929 году французские историки Марк Блок и Люсьен Февр основали журнал «Анналы», который произвел революцию в исторической науке, провозгласив переход от истории событий к истории «ментальностей», повседневных практик и коллективных представлений. Вместо битв — меню крестьянина, вместо королевских указов — народное отношение к смерти.

Горький, требующий изучать «психику мещанина через его одежду и еду», двигался в сходном направлении. Но краеведы, привлеченные в проект, оказались между молотом и наковальней. От них требовали живости, научной добросовестности, но одновременно неуклонного обличительного пафоса. Заведующий редакцией, литератор Александр Тихонов, в переписке с Горьким жаловался, что многие местные историки, «увлекшись ароматом старины», сбиваются на «любование краеведческими курьезами» вместо разоблачения «кулацко-купеческой кабалы».

Символ ЖурГаз — Журнально-газетного объединения, ответственного исполнителя книжной серии о русских городах

Каждый том проходил многоступенчатую цензуру, политическую и литературную. Горький неожиданно выступил как жесткий редактор, требуя убирать всякие проявления «сентиментального отношения к прошлому». Политические цели проекта сформулировал лично Горький. «Нам нужно показать рабочему-новоселу, который живет в бараке, — не самый веселый факт, — писал он в сопроводительной записке. — Ему нужно дать картину того, как жили его отцы, чтобы он понял, какой ценой дается новый быт».

В этом пункте скрывалась ловушка. Революция сломала старый быт, но новый советский быт в начале 1930-х переживал катастрофический кризис — карточная система, коммуналки, бараки, дефицит самого необходимого — на этом фоне подробные описания сытых, хотя и «паразитических» купеческих застолий с расстегаями и стерлядью, сундуков с приданым и семейных обрядов выглядели рискованно.

Как заметил в своем отзыве один из партийных рецензентов, «книга о быте старых городов при нынешнем бытовом неустройстве будет звучать не как пропаганда отвращения к прошлому, а как завуалированная реклама сытой жизни». И действительно, проницательные читатели порой находили в горьковских томах материал для сравнения не в пользу дня сегодняшнего.

Анатомия купеческой столицы

Первый выпуск — «История городов как история быта. Нижний Новгород» — должен был стать камертоном всей серии. Горький, уроженец города, написал к нему предисловие и тщательно следил за подготовкой рукописи.

Над ней работали несколько бригад: местные историки, музейщики, сотрудники губернского архива и литераторы. Задачей было воссоздать жизнь Нижнего Новгорода от основания до кануна революции, причем главным являлась не летопись событий, а вещный и бытовой мир.

Горький, лично редактировавший книгу, нещадно правил текст. На полях рукописи сохранились его характерные пометки:

«Слишком академично! Читатель не видит живой, грязной, пьяной улицы. Дайте сцену — крик городового, ругань грузчиков, запах кислой капусты из трактира».

Получился поразительный по эклектике документ. Рядом соседствуют подробное описание купеческих сундуков-«скрыней», рецепты арзамасского лука и тут же — жесткие политические формулировки о «паразитическом характере торгового капитала».

Особенно ценны блоки, посвященные Нижегородской ярмарке, купеческому домостроительству и быту ремесленных окраин.

«Авторы детально описали устройство ярмарочных рядов: где торговали китайским чаем, где персидским шелком, а где вологодским кружевом, — писал доктор исторических наук Ярослав Леонтьев. — Они зафиксировали прейскуранты, транспортные маршруты, графики завоза товаров, даже особенности вывесок. Это незаменимый источник для экономических историков».

Открывая том, читатель погружается в звуковой и обонятельный ландшафт волжской столицы. Одна из глав посвящена так называемой «Нижегородской кухне». В ней можно найти рецепты — например, арзамасского лука, запеченного с медом и ржаными сухарями, или стерляжьей ухи «по-купечески» с шампанским, а также подробную опись кухонной утвари.

Авторы педантично перечисляют «котлы медные, луженые, разной вместимости», «горшки муравленые для топленого молока», «сковороды чугунные для блинов на большой дворне». Отдельно отмечены «скрыни» — расписные сундуки для хранения муки, круп и солений, которые стояли в купеческих домах.

Глава о домостроении построена как экскурсия по типичному купеческому особняку от каменных ворот с коваными деталями до парадной залы с изразцовой печью и «горкой» для фарфора. Фиксируется каждая мелочь — форма оконных переплетов, покраска ставен, даже устройство чердаков, где держали голубей. Упомянуто, что «полы в горницах мыли с дресвой и щелоком до лунного блеска, а по субботам натирали воском, смешанным со скипидаром, отчего в доме долго стоял смолистый дух». Подобные ремарки превращают текст в настоящий музей повседневности, где голос старожила звучит так же отчетливо, как и статистическая сводка.

Горький, редактируя верстку, настойчиво требовал от авторов «живых сцен». И такие сцены в книгу вошли. Пристани, где бурлаки и крючники грузят соль и рыбу, трактирные заведения с пением под гармонь, утренний торг с голосами торговок — все это тщательно зафиксировано.

Казанские слободы и заводы

Второй том планировали выпустить о Казани. Над ним работал коллектив, в который входили казанские краеведы, сотрудники музея и местные журналисты. В книге выделены три объекта описания: центральная часть города с административной и торговой застройкой, татарская слобода с мечетями и мануфактурами, а также ремесленные окраины, где жили кожевенники, мыловары и кузнецы.

С точки зрения фактографической, примечательна глава о татарской бытовой культуре. Авторы описали внутреннее убранство дома зажиточного татарина-предпринимателя: «войлочные ковры — киизы, низкие круглые столики на резных ножках, посудные шкафчики с медной и фаянсовой утварью, непременный самовар тульской работы».

Подробно разобран традиционный костюм: женские платья из шелковых и полушелковых тканей, бархатные калфаки, расшитые жемчугом и золотой нитью, мужские тюбетейки и ичиги — мягкие кожаные сапоги с татарским орнаментом. Приведены даже сведения о местных мастерах-ичежниках, передававших секреты выделки сафьяна из поколения в поколение.

Большой раздел посвящен производственной повседневности. Казанские мыловаренные и кожевенные заводы братьев Крестовниковых, стеариновое производство, свечные мануфактуры — все это представлено через описание технологических процессов, условий труда и быта рабочих.

В рукописи есть уникальные чертежи и схемы чанов, прессов, сушильных камер, ныне утраченные. Зарисовки воссоздают атмосферу рабочего утра:

«На рассвете в слободе гудели гудки, созывавшие смены; в воздухе смешивались запахи кипящего сала, дубовой коры и влажной кожи. Мастеровые в пропитанных жиром фартуках выходили из низких калиток и тянулись вдоль заборов к заводским воротам».

Не обошли авторы стороной и гастрономический колорит Казани. В томе есть подробное описание базарных рядов, где «татарские кухарки торговали горячими беляшами, перемячами и учпучмаками, а рядом продавали топленое молоко с пенками, налитое в глиняные корчаги». Перечислены традиционные сладости — чак-чак, талкыш каляве, кош-теле, причем указаны различия в рецептуре по районам города.

Рыбные промыслы и астраханский базар

Третий том планировали посвятить Астрахани. В рукописи детально описаны рыболовецкие ватаги, соляные озера, промысловый флот. Приведены описания «персидского подворья» с его лавками, где торговали «кизильбашскими коврами, хной, пряностями и сушеными фруктами». Этнографическая точность доходит до мелочей — указаны названия сортов привозного риса, способы заваривания калмыцкого чая с молоком, маслом и солью, приемы чистки осетровых и т.п.

С точки зрения истории архитектуры ценен раздел об астраханских деревянных домах с резными наличниками и балконами, выходившими на протоки и ерики. Авторы зафиксировали строительный материал — «сосну и ель, сплавляемые с верховьев Волги», методы сборки сруба «в лапу» и «в обло», а также приемы борьбы с сыростью: устройство свайных фундаментов, дренажных канав, подполий, где держали лед, набитый зимой.

Книги о Ярославле, Твери и другие

Из запланированных пятидесяти томов в работе находились также рукописи по Ярославлю, Твери, Владимиру и Костроме. Один из поразительный документов эпопеи — собственноручная записка Горького из архива, датированная 1935 годом, когда проект уже начал увязать в критике. Уставший и больной писатель пишет:

«Все крупное складывается из мелкого. Нельзя вытравить мещанство, не зная его механики. Книги наши делают благое дело, ворошат тину, а это многих пугает — как бы от ворошения не пошло зловоние. Но ведь мы для того и ворошим, чтобы осушить это болото навсегда».

Горький остался верен своему инженерному подходу до конца. Смерть Горького в 1936 году и последовавшая реорганизация издательского дела приостановили проект, а затем материалы оказались рассредоточены по архивам. Однако сохранившиеся проспекты позволяют судить, какие именно «бытовые срезы» предполагалось положить в основу следующих книг.

Ярославский том мыслился как «энциклопедия волжского торгового быта». Предполагалось описать не только кожевенные, полотняные и изразцовые производства, но и все стадии выращивания и обработки ярославского полотна — от посева льна до беления холстов на заливных лугах. В план входила глава о ярославских трактирах и чайных с подробностями трактирного этикета — от подачи чая «с полотенцем» до обычая слушать граммофон по праздникам.

Тверь, стоявшая на перекрестке водных и сухопутных путей, должна была предстать в окружении «дачного быта» и промыслов окрестных деревень — вышивального, гвоздильного, тележного. Сохранившийся в тверском архиве набросок главы «Пища горожанина» расписывает рацион тверского купечества и мещанства по дням недели: «в постные дни — щи из кислой капусты со снетками, каша овсяная с конопляным маслом, кисель клюквенный; в скоромные — студень говяжий с хреном, жаркое из свинины с гречневой кашей, пироги с вязигой». Уже этот перечень демонстрирует метод работы составителей — в центре внимания максимально конкретные наблюдения.

Максим Горький. Фото С.Тулес 1930-х гг.

Наследие проекта

По сути, это была первая в России попытка комплексной “инвентаризации” городского быта, предпринятая в эпоху, когда многое из описанного еще можно было застать вживую или восстановить по рассказам современников. Позднейшие исследования уже не имели такой степени погружения в устную память.

В основе серии легли десятки интервью с носителями традиционного уклада. Краеведы обошли сотни домов, записывая рассказы стариков об устройстве свадеб, ярмарочных обычаях и секретах ремёсел. Магнитофонов не было, потому мы имеем дело с живой, лишь слегка обработанной речью. Когда читаешь, как нижегородская мещанка объясняет способ засолки рыжиков «с листом черной смородины и дубовым веничком» или как казанский ремесленник перечисляет сорта кожи, нельзя не ощутить почти физическое присутствие того мира.

Из горьковского проекта «История русских городов как история русского быта» вышел лишь том Николая Анциферова и Алексея Золотарёва — о Ярославле., и то в 2019 году.

Перелистывая сохранившиеся рукописи, трудно отделаться от мысли, что настоящим героем серии оказались не революционные идеи, а сами вещи — медный таз для варенья, вышитая телогрейка, пароходный гудок или связка баранок на ярмарочном лотке. Горький, желая создать пособие по воспитанию нового человека, невольно подарил нам одно из самых подробных описаний человека старого, жившего до 1917 года. И хотя издание было свернуто вскоре после смерти писателя, собранные факты пережили и время, и режим.

Сегодня архивные заготовки серии читаются как увлекательные этнографические романы, полные деталей, не зафиксированных больше нигде. Сегодня каждая деталь прошлого приобрела новую ценность. Любой город достоин быть описанным не только в терминах политической и экономической истории, но и на языке звуков, запахов, вкусов и вещей. И тот, кто хочет узнать душу старого города, должен идти не по проспектам, а по дворам.