Илья Абрамов (Екатеринбург):
…Я решил навестить Сию с утра, без твердой цели, но с некоторой надеждой разжиться лосятиной. «Вечером праздник и надо что-нибудь особенного на стол, кроме сосьвинской селедки. Лосятина будет в самый раз».
В том, что у Сии есть лосятина я не сомневался. Мы с ним старые приятели. Зима 2011 года свела нас. Я до сих пор благодарен ему за оказанное тогда доверие, за безумное путешествие по Лепле, за знакомство с Няксимволем. С тех пор мы и общаемся. С перерывами.
Как ни удивительно, Сия во дворе занимался разделкой мяса. «Зашел, так зашел» — отметил я про себя.
«Сия, Сергей Самбиндалов — мой проводник… Через его ценности и ощущения я увидел этот таёжный посёлок».
Сия был в хорошем расположении духа — мы не виделись три дня, но три года до того – я пропал с горизонта. «Думал тебя в Африку к зулускам забрали» — Сия рубил на куски большой бордовый кусок с прожилками. Вокруг валялись мороженые лосиные ноги, кровяные мешки, — тяжелый дух разливался вокруг.
Я сразу вспомнил ту поездку — вся одежда пропиталась этим запахом. Сия с ходу предложил мне медвежатины, широко улыбаясь, так что глаза скрылись в складках морщин. Он знал, что я не возьму, я знал, что он знает — это была такая игра. Даже если бы мясо прошло лабораторию, я все равно бы не взял – невкусное оно.
У манси отбили традицию медвежьего праздника, что было хоть каким-то стимулом к охоте и ритуальному мясоедению, по ходу которого мясо становилось вкуснее и безопаснее. Теперь на медведя специально не охотятся, он будто заново табуирован, и охотники готовы терпеть его проказы до последнего.
Зверя берут от случая к случаю, кто готов брать – не всякий отважится. Берут на корм собакам, ради желчи, либо когда достанет проказами на угодье.
Таежная традиция обязывает добыть медведя, когда тот сам выходит на охотника. Сия из тех, кто не будет церемониться (во всех смыслах слова), хотя с куда большей охотой добыл бы лося. Этот вот случайно подвернулся.
«Нуми-Торум послал когтистого старика» — так красочно описал бы вогульскую охоту беллетрист Константин Носилов 150 лет назад. В этом была своя правда.
Современную промысловую охоту так живописать нельзя. Сия не верит в Нуми-Торума и дары неба поскольку вырос в среде, где вера была изжита и избита. В его отношении верными будут поговорки «волка ноги кормят» и «на ловца зверь бежит», выражающие активное человеческое начало.
Поговорки подразумевают встречное движение дичи, но не гарантирует ее. Лось под Няксимволем проходящий, и если его нет на угодьях, то бесполезно ждать, лучше починять сарай во дворе или колоть дрова. А мясо добывать из морозильника. Другое время, другие ритмы, другие онтологии.
Я слышал про Сию «комплимент» другого охотника: «Тот еще волчара». Имелись в виду его способность выслеживать зверя, хищнические повадки. Я сам это наблюдал, но с комплиментом согласен лишь отчасти, поскольку в равной степени Сия и лось, потому что «чтобы добывать лося, надо думать по-лосиному». Охотник должен уметь переключаться, держать в уме разные схемы поведения.
Сия, мой няксимвольский проводник
Охотиться на лося по-волчьи — загоном, можно лишь весной, когда охота уже запрещено. Нормальный же зимний промысел заключается в скрадывании лося — это индивидуальная охота, в которой нужна мимикрия под росомаху, голодную, жадную неутомимую. Способность уподобиться зверю во многом определяет специализацию охотника, но не исчерпывает ее: медвежатник не чурается другой дичи.
Если наловчился думать, как лось, рыскать как росомаха, кооперироваться как волк, без мяса не останешься. В этом отношении охотник очень животноподобен, физически и морфологически, — он едва ли не такой же зверь.
Движим он однако не одними рефлексами, но и культурой, где лось обречен служить человеку пищей. Чтобы охотник мог его настигнуть, великие предки лишили его третьей пары ног – до той поры носатый был недосягаем. Едва ли это помнит кто-то из ныне промышляющих в Няксимволе. При Советах лось получил исключительно прикладное значение: мясо, шкура, камус и рога.
На одну пару лыж надо четыре пары лосиных ног, то есть добыть двух лосей. Камуса служат до пяти лет. Лоси и лыжи образуют замкнутый сырьевой цикл. Добывая лося, охотник обеспечивает не только пищу, но и будущую охоту.
Из лосиных шкур плели веревки на оленью упряжь (они толще и прочнее), камуса пускали на лыжи (они тоньше и легче): лосиными жилами пришивали по краям, рыбьим клеем приклеивали по всей поверхности. Верхнюю поверхность лыж смазывали жиром смешанным с красной глиной, чтобы не налипал снег.
Сия специализируется на лыжах, делая их на заказ, и по снижению спроса, понимает, что время таких технологий уходит, время таких как он тоже. Если не считать «национальный» спорт, где есть дисциплина «гонки на камусных лыжах» — это такой извод традиции, напрасное дранье ценных шкур.
Мало думать по-звериному, зверя надо перехитрить, для чего используются звериные же лыжи. Только камусные лыжи позволяют бесшумно подойти с подветра на выстрел. Деревья качаются, кухта валится — лучше наихудшей погоды не придумаешь для охоты скрадом.
Лось на лежке и только зря шевелит ушами – из-за ветра он ничего не услышит, охотник подкрадывается на убойную дистанцию (в чащЕ это 10-15 метров) и делает решающий выстрел. Второго шанса не будет, рана должна быть смертельной.
Это сложная охота во всех отношениях – ей надо отдаваться как всякому промыслу. Неспособность зятя-манси к охоте Сию сокрушает. Он то знает, где и когда искать, куда смотреть, когда стрелять, но хищнический опыт передать некому. На внука-второклассника тоже надежды немного – слишком мал и зависает в телефоне.
Сия вновь сокрушается: «В моем возрасте было одно развлечение — рогатка, я просыпался с мыслью о ней, а во втором классе взял ружье отца и добыл первую утку. Едва смог дотянуться до курка. Дым рассеялся, а она лежит. Столько радости было — ты не представляешь. С того утра отец мне доверил тридцать второй калибр».
Сейчас взрослого человека передернет от мысли о ружье в руках второклассника. Но полвека назад Взросление-на-Севере происходило именно так – через навыки обращения с оружием. Мелкашка считалась детским оружием. Чтобы сегодня официально взять такую в руки, надо пять лет проходить с гладкоствольным ружьем.
В Няксимволе был интернат, куда свозили детей со всей округи. Избежать конвейера общего обязательного образования было невозможно – за пропавшими вызывали вертолеты. Курс был известен – домой. Из Няксимволя одна торная дорога, но можно и по воде.
Некоторые школьники умудрялись добегать до Хулимсунта на лыжах – это 65 км километров по оленьей дороге. Некоторые бежали на коньках по перволедью — расстояние по Северной Сосьве до Хулимсунта была вдвое большим, но по пути было где заночевать.
Яркие воспоминания побегов до сих пор озаряют интернатскую память. Мансийским мальчикам запрещали носить косы, зырянским — крестики. Крестики можно было хотя бы скрыть, косы приходилось обрезать. При этом школьники могли купить водку в «Лапке» (с манс. «Лавка») для родителей. Пьянство было частью ударного социалистического труда, и если ты не бухал как конь, значит и не жил.
Гуляли улицами, дрались районами. Няксимволь делился на мансийский и зырянский края. Они регулярно сходились в драках, «шаманы» бились с «фараонами». Перекрестным бракам это не мешало.
Сегодня обычна картина, когда человек с зырянской фамилий выглядит как манси. А если не выглядит, то пишется — из практических соображений в смешанных браках выбирается коренная национальность. Общаться на мансийском языке запрещали в интернатах, но на нем говорила улица. Теперь в Няксимволе мансийский не услышишь даже на кухнях — русский вытеснил его повсеместно. Сия в своем семействе единственный кто знает родной язык, даже с женой манси он вынужден говорить по-русски.
Совершенно точно современных манси не стоит спрашивать об Эквапырище или Танварпэкве — самому придется объяснять, кто это. С языком ушла не только устная культура, но и сам мансийский ландшафт. Вся местная топонимия была мансийской, но теперь мало кто помнит и понимает названия, которые записали картографы 1940-50-х, лингвисты 1970-х.
Вернемся во двор Сии. Рядом с медвежатиной лежали бедровые кости сохатого, напоминая о другой успешной охоте. Все это, разложенное, нарубленное, заветренное, душистое, указывало на инвентаризацию морозилки. Объемные морозильные лари заменили ямы-ледники — время от времени их содержимое перетрясают.
Медвежатина и лосиные кости предназначены собакам. Оставшуюся мякоть Сия срежет, а кости подвесит за жилы в сарае, чтобы позже раздробить их и сварить. Собак у него три. Все новые, если сравнивать с теми, что я видел три года назад. Долго собаки тут не живут, особенно нерабочие…
Потом я сказал Сие, что давеча нас угостили тушеной утятиной, и нам она очень понравилось. Сия тут же решил одарить меня банкой собственного изготовления.
Марина вынесла литровую банку консервированной утки, предупредив о дробинках. Утятиной не торгуют, потому что ее мало, а банка стоила бы непропорционально дорого, учитывая все расходы на утиную охоту. «Золотая тушенка». Но как гостинец в самый раз.
Жена Сии вновь обратила мое внимание на лосятину, которая лежала на досках. Можно, мол, сварить холодец из мослов, вытопить костный мозг. Я бы может и вытопил, но не на гостиничной плитке. И вообще вид у костей с обветрившимся мясом был крайне непрезентабельный. Но я, что называется, «глядел в зубы…» и сам себе не нравился таким. Впрочем, не зря: хозяйка наконец вспомнила, что была и мякоть в заморозке: «может быть она нам подойдет». Нарубленное большими ломтями мясо намертво примерзло к днищу тазика, но было отличным. Самое то к празднику! Я сказал, что зайду за ним в обед, на обратном пути.
Вышел на улицу с ощущением исполненной миссии интенданта, которую сам на себя неожиданно взвалил, снабжая экспедицию деревенскими продуктами: свежей, соленой, копченой рыбой, овощами, ягодами, молочными продуктами. Что-то приходилось покупать, что-то получать в дар в счет прошлых и будущих взаимных одолжений. Мне казалось правильным взаимодействовать с местными жителями через продукты. Неправильным мне казалось жить в Няксимволе и есть привозное.
* * *
Сия, Сергей Самбиндалов — мой проводник в няксимвольское поле. Через его ценности и ощущения я увидел этот таёжный посёлок. С этим были связаны и первые ограничения, поскольку манси немного мог сказать о коми-зырянах. А зырян в посёлке было больше и они доминировали в социальной жизни.
Этническая граница вполне себе ощущалась, хотя уже и не было противостояния шаманы vs фараоны (о сущности таких прозвищ погадайте сами). Манси были маргинализованы — достаточно было немного понаблюдать за улицей и магазинами. Послушать про два конца улиц и интернат. Но было и обаяние первого знакомства с поселком.
Я постил в жж, потому что держать это в себе было невозможно. Это был самый офигенный тогда формат. 2011 год. Няксимволь ещё ничего не знал про интернет. Вскоре Сия стал самым известным манси Няксимволя (Собянин не манси), но долго об этом не догадывался. Цикл «жизнь и смерть манси» очень широко разошёлся по сети и причесывать его было поздно. Впрочем, я не жалею, Сия тем более. Я и прочие его знакомцы из Екб помогали чем могли: патроны, капканы и сам он однажды с семьёй гостил в Екб. Однако сейчас я бы не решился публиковать ту серию. Искал бы другую форму.
Всё изменилось и я в том числе. Любопытно, что няксимвольцев совершенно не трогали лоси в петлях и прочие ужосы тайги, но вот все что касается обычной жизни, триггерило. Например, я написал, как надел сийкины трико с полосками и стал походить на местных — даже собаки ласкались.
Глава администрации через пару лет на это мне заметила, что некрасиво со штанами получилось. Хоть я и не про штаны или интерьеры, но было ясно: при взгляде на обычные вещи, горожанин и и сельчанин подсвечивают совершенно разные участки. Есть красные линии.
Я показал жизнь семьи турватских Самбиндаловых изнутри, и это тоже аукнулось. Пьяная бабища в Лапке (по-мансийски Лавка) Няксимволя мне высказала: «Про мансей гадости пишешь!» Она никогда в жизни не видела страницы браузера и уж точно не читала мои посты. Как и большинство тех, кто ей передал. Донесли гнилые языки.
Сию вся эта канитель лишь повеселила. Такие сценки хоть как-то разбавляют однообразную сельскую жизнь. Няксимволь как всякий доведенный алкоголем до предела жизни северок, был пронизан бытовыми кошмарами, от которых скулы сводило. На селе эти кошмары выпуклы, в то время как город их глубоко прячет за бетонными фасадами. Если не пересекаешься по жизни с ними, то и не заметишь. А тут все на виду, особенно если ходишь по дворам и этнографируешь. Местами не хватало релятивизма, а возможно, наоборот, надо было жечь глаголом как Горький.
Вопрос этики я много раз крутил в разных плокостях чтобы понять, где границы и можно ли избежать оценочных наблюдений, или опусов, которые будут восприняты таковыми. Границы ситуативны… А безоценочность возможна, но не всегда подвластна стилистически, особенно если хочется сохранить первичные ощущения от наблюдений. Плюс я был довольно молод. И ещё есть совершенно разные традиции того, как относиться к людям — героям текстов, репортажей. Едва ли я жёстко следую как-то конкретной традиции, я ориентируюсь по ситуации. Западные стандарты работы в индигенном поле не для России пока.
Информанты, какие бы они ни были, не должны быть скрыты, если публичность не несёт очевидной угрозы. Про неочевидные тоже стоит поразмыслить. Тем временем, российские этнографы/ антропологи довольно близко подошли к порогу информированного согласия на обработку данных. Но я не представляю как бумагооборот будет воспринят простыми людьми. Это такое вторжение бюрократии (скрытых иерархических — властных отношений) которые в России всегда следуют за бумагами.
Сия например — ему сначала смешно будет, а потом напряжется, и мне придётся объяснять зачем это все. Он же за 10 лет и так не вполне уяснил кто я. В его ойкумене нет науки. Ярлык «корреспондент» доступнее. Однажды он сказал, что я как Заплатин — тот тоже с камерой ездил». Сия, пережив опыт своей публичности, нашёл, что в этом есть не только минусы, но и плюсы: к нему стали обращаться как к проводнику другие люди, он смог подзаработать.
