
Удар украинских беспилотников по Крымскому мосту 16 ноября 2026 года, совпавший по времени с подготовкой к встрече Владимира Путина и Дональда Трампа на полях саммита АТЭС в Шэньчжэне, казалось бы, должен был поставить крест на переговорном треке
Однако Кремль отреагировал с подчеркнутым спокойствием: пресс-секретарь президента Дмитрий Песков заявил, что атака «не повлияет на переговорный процесс», поскольку Россия добивается не временного перемирия, а «мира на многие годы и столетия». Большинство СМИ, впрочем, интерпретировали случившееся иначе — как попытку Владимира Зеленского сорвать мирные переговоры.
Эта двусмысленность отражает более фундаментальную проблему: переговорный трек существует не для того, чтобы остановить войну, а для того, чтобы управлять её эскалацией.
Встреча Трампа и Путина в Китае, длившаяся менее часа и не сопровождавшаяся совместными заявлениями, формально была посвящена войне в Украине и двусторонним отношениям. Однако ключевой вопрос заключается не в том, о чём договорились лидеры, а в том, обладает ли Трамп способностью выполнить достигнутые договорённости.

Американский бюрократический аппарат — Пентагон, ЦРУ, Государственный департамент — функционирует в логике, отличной от логики американского президента. Reuters сообщает, что при Трампе обмен разведданными между спецслужбами, Конгрессом и федеральными ведомствами замедлился, а в ряде случаев временно прекратился.
ЦРУ перестало участвовать в подготовке совместных аналитических оценок с Национальным советом по разведке. Это означает, что даже если Трамп захочет принудить Киев к миру, у него не будет для этого ни консолидированного аппарата, ни поддержки Конгресса, ни контроля над союзниками по НАТО, которые всё больше действуют автономно.
Европейский театр, подготовка к прямому столкновению
Пока Вашингтон демонстрирует институциональную турбулентность, Брюссель и Лондон последовательно готовятся к расширению конфликта. Помощник президента России Николай Патрушев прямо заявил, что НАТО, ЕС и Великобритания «прилагают большие усилия для того, чтобы разжечь в Европе большую войну», причём «угрозы особенно велики именно с морских направлений — с Балтийского и Чёрного морей».

Николай Патрушев подчеркивает: «За год зафиксировано более сотни атак на морские суда и объекты морской инфраструктуры, которые использовались для перевозок грузов в интересах России. Все они на совести Запада. Наша основная задача — поддерживать на Черном море, на Балтике, на ближних и дальних подступах к ним силы, достаточные для сдерживания любого противника и отражения всех возможных угроз»
Это уже не просто риторика: уничтожение российской инфраструктуры в этих регионах рассматривается европейскими стратегами как подготовительная работа перед началом прямого конфликта. Генеральный секретарь НАТО Марк Рютте, в свою очередь, дал понять, что в случае прямого столкновения альянс располагает «куда более серьёзными инструментами и средствами», нежели Украина.
При этом большинство аналитиков сходятся в том, что прямая война между Россией и НАТО в обозримом будущем маловероятна из-за риска ядерной эскалации. Однако именно эта «маловероятность» и создаёт пространство для гибридных операций, которые медленно, но верно расширяют географию конфликта.
Исходный тезис о том, что Кремлю необходимо нанести стратегическое поражение Брюсселю и НАТО, требует уточнения. Аналитик Артём Екушевский, эксперт по информационным и гибридным угрозам, описывает западную стратегию как «долгосрочную операцию принуждения к стратегической недееспособности» (ст. «Почему Западу не выгоден чисто военный разгром России» — «Нижегородская правда», 10 июля 2026).

Артём Екушевский: С точки зрения теории гибридных угроз, мы наблюдаем хрестоматийный переход от военной стратегии «решающего сражения» к стратегии «истощения и внутреннего коллапса»
Цель — не украинский флаг в Симферополе и не военный разгром России, который был бы чреват ядерной эскалацией, а «ликвидация российской субъектности в международных отношениях», превращение страны в «хронически неспособную к модернизации и проецированию силы».
Каждый миллиард западной помощи Украине — это «программируемые издержки» для российского бюджета, вынуждающие Москву тратить десятикратно больше на парирование и восстановление.
В этой логике стратегия Кремля «воевать для улучшения переговорных позиций» действительно становится неактуальной: переговорные позиции не имеют значения, если противник ведёт войну на истощение.
Ядерный паритет как единственный сдерживающий фактор
Главнокомандующий Объединёнными вооружёнными силами НАТО в Европе генерал Алексус Гринкевич, оценивая вероятность прямого конфликта, заявил: «Я не считаю, что конфликт неизбежен или может начаться в ближайшее время». Эта оценка совпадает с выводами американской разведки, которая прогнозирует сохранение низкой вероятности прямого столкновения в ближайшие годы при одновременном наращивании Россией военного потенциала.
Однако сдерживание работает только до тех пор, пока обе стороны признают катастрофические последствия ядерного столкновения. Расширение гибридной войны на Балтику и Чёрное море, уничтожение инфраструктуры и наращивание военного присутствия создают риск непреднамеренной эскалации, при которой логика сдерживания может быть нарушена инерцией конфликта.

Что остаётся в «сухом остатке»
Война действительно будет «медленно расползаться», но не столько потому, что Трамп потерял контроль над аппаратом или Конгрессом, сколько потому, что европейские союзники и американские институциональные акторы видят в конфликте инструмент долгосрочного ослабления России, а не решение проблемы. Переговорный трек в этих условиях выполняет функцию управления эскалацией, а не достижения мира.
Для Москвы это означает необходимость отказаться от иллюзий в отношении «мирных инициатив» и сосредоточиться на двух задачах: во-первых, на сохранении ядерного паритета как гаранта недопущения прямого столкновения; во-вторых, на поиске асимметричных ответов на гибридные угрозы, которые не сводятся к зеркальным ударам по инфраструктуре.
Стратегическое поражение Брюсселю и НАТО в классическом военном смысле нанести невозможно без неприемлемых рисков. Реальная задача — сделать западную стратегию «принуждения к недееспособности» слишком дорогой и политически невыгодной для самих её авторов. Пока же Крымский мост остаётся не только транспортной артерией, но и символической чертой, за которой переговорный процесс заканчивается и начинается логика взаимного истощения.