Если бы существовала международная номинация «За волю к монументализации», Министерство культуры РБ давно бы взяло ее с отрывом. Уфа методично покрывается сетью памятников и мемориальных досок. Распоряжения об их установке «видным деятелям культуры и искусства» исходят с регулярностью отчетов о надоях. Каждое имя, имеющее хоть какую-то зацепку в башкирской истории, рано или поздно обретает гранит или бронзу — вопрос лишь во времени.
В минувшую пятницу, 28 июня, уфимский ландшафт обогатился еще одной монументальной рифмой: перед зданием Телецентра был торжественно открыт памятник поэту Шайхзаде Бабичу. Шестиметровая бронзовая фигура (3 метра собственно поэт плюс 3 метра постамент) теперь будет встречать горожан и гостей столицы. Скульптор — Андрей Ковальчук, автор памятника Мустаю Кариму, уже проверенный на башкирском материале. Прилегающая территория благоустроена, озеленена, высажены цветы.
На открытии играли кураисты, читали стихи артисты Башдрамтеатра, а ВРИО главы республики Радий Хабиров назвал Бабича «певцом свободы, мужества и патриотизма». Церемония вышла по-своему трогательной: родственник поэта Таврис Бабичев сравнил его жизнь с метеоритом — «пролетел, оставил след большой».
Церемонию приурочили к двум событиям разом — 100-летию образования республики и проведению V Всемирного курултая башкир — съезда, название которого отсылает к традиции народных собраний, но по факту — смотр достижений этнического истеблишмента.
Зачем Уфе памятник тому, кого не читают
И здесь впору задать вопрос, который в Уфе произносить не очень принято: а что, собственно, русскоязычный житель республики знает о Шайхзаде Бабиче? И может ли он вообще оценить его поэтические достоинства?
Поэзия Бабича существует для русскоязычного читателя в своеобразном переводческом вакууме. Его стихи, разумеется, переведены. Но кто за пределами башкирских филологических кругов способен назвать хотя бы одно стихотворение? Бабич остается фигурой сугубо цеховой, его стихи — достояние очень узкого круга.
Шайхзада Бабич (1895–1919) — классик башкирской литературы. Судьба поэта действительно трагична. Из семьи муллы, успел поучиться в медресе «Галия», работал учителем в казахских степях, стал секретарем Башкирского областного шуро (совета), редактором газеты «Башкорт» и руководителем башкирской молодежной организации «Тулкын». Автор фразы «Неси людям свет солнца», которую по сей день цитируют башкирские национальные деятели. Он был зверски убит в 1919 году в селе Зилаир (изрублен клинками красноармейцами), когда ему не исполнилось и двадцати пяти.
Вопрос не в том, заслужил ли Бабич памятник. Вопрос в том, кому именно адресован этот жест. По сути, уфимцев приглашают к монументу как к некоему сакральному объекту, про который объясняют: «Это великий поэт, просто поверьте».
Министерство национальной политики, переименованное в культуру
Но политическому смыслу этого жеста трудно подыскать иное объяснение, кроме как стремление к максимальной публичной демонстрации. Увековечение Бабича — звено в длинной цепи, кующейся республиканским министерством уже несколько десятилетий.
История ведомства по-своему уникальна. Созданное в 1953 году как обычное республиканское министерство культуры, оно в 2001 году указом президента Рахимова было преобразовано в Министерство культуры и национальной политики. Формулировка, по сути, закрепила то, что и так было очевидно — культурная политика в регионе является политикой национальной.
Просуществовал этот гибрид почти десять лет. В 2010 году, после ухода Рахимова, с ведомства сняли «национальную» составляющую, вернув ему прежнее имя, — но повадки остались все прежние. По сути, в последующие годы оно продолжало функционировать как преемник прежнего учреждения, сохраняя его методы и приоритеты. Установка памятников — самое наглядное тому свидетельство.
Памятник как политическое высказывание
Памятник Шайхзаде Бабичу — классический образец советской пропагандистской модели, адаптированной под национальные нужды. Башкирские власти не объясняют и не убеждают — просто ставят. Установка памятника — это всегда символический акт освоения пространства: вот здесь, на перекрестке, будет стоять наш национальный герой, наш национальный поэт. Сомневаешься? Это твои проблемы.
Показательно, что памятник появился не в парке, не во дворе библиотеки его имени, а на площади перед телецентром на одной из важнейших транспортных развязок Уфы, рядом с Конгресс-холлом «Торатау». Монумент, таким образом, вмонтирован в самый узел республиканских политических и культурных коммуникаций, откуда его невозможно не заметить.
На церемонию съехались башкиры со всей республики, а открытие транслировалось как событие национального масштаба. Власть настойчиво предлагает нам принять Бабича как «своего». Другое дело, что «своим» он может быть лишь для небольшой части общества — и, вероятно, именно на эту часть и рассчитан.
Почему это вообще имеет значение
Все вышеперечисленное было бы трогательным чудачеством, если бы не одна двусмысленность. Напомню. Уфа — город, основанный русскими в 1574 году как крепость на землях башкирских племен. Город, где по последней переписи русских — 48,9%, татар — 28,3% и башкир — 17,1%.
Установка памятника Бабичу — это симптом того, что в республике сложились правила по поводу того, чьи символы главнее. И правила эти транслируются в бронзе на перекрестках — настойчиво, методично, не предполагая возражений. Официальная позиция такова, что «национальное» — это исключительно «башкирское». И в этом смысле от перемены вывески на министерском здании ровным счетом ничего не изменилось — оно по-прежнему «национальной политики».
Что делать уфимцам? Верить на слово. Им объясняют, что Бабич — гений, а его стихи — вершина поэзии. Спорить с этим неловко и, в общем, не принято — мультикультурный этикет требует почтения к национальным символам. Но, может, стоит задуматься: не превращается ли установка памятников в самоцель, за которой теряется собственно культурная работа — та самая, ради которой министерство и существует?
И главный вопрос, который не принято задавать вслух — не слишком ли вы увлеклись навязыванием своих символов тем, кто их не выбирал? Памятник — это высказывание, претендующее на вечность. И когда такие высказывания делает одна сторона, не спрашивая другую, — это уже не диалог, а монолог.
Тот самый, в бронзе.
