Поэт Борис Рыжий — главный миф русской литературы нулевых

Прошло четверть века, как Борис Рыжий шагнул с балконной двери родительской квартиры в вечность, оставив записку: «Я вас всех любил, без дураков. Ваш Борис»

Казалось бы, за это время любой поэтический миф выдохнется, уйдёт в архивные подшивки. С Рыжим вышло иначе — его до сих пор яростно делят. Одни видят в нем «последнего советского поэта», трагического барда промышленных окраин, другие говорят о стилизаторстве — собирании чужих интонаций в один успешный продукт.

Для Екатеринбурга он — фигура сакральная, почти как Цой для Петербурга. В Москве его стихи читают как экзотический путеводитель по ушедшей «советской Атлантиде». Попробуем разобраться, из чего состоял «свердловский феномен» и почему его магия работает до сих пор.

Вторчермет как поэтический текст

Биография Бориса Рыжего — классическая история интеллигентного юноши, попавшего в агрессивную среду и сумевшего ее эстетизировать.

Он родился в 1974 году в семье геофизика и врача. Район прописки — Вторчермет, легендарная свердловская окраина, названная по заводу вторичной черной металлургии. Место, где вопросы решались не поэтическими диспутами.

Сам Рыжий любил мистифицировать публику: то рассказывал, что его отец — вор в законе, то пускал в народ версию о «царе». Исследователи его биографии (Илья Фаликов, Юрий Казарин и Алексей Мельников, книга-расследование «Борис Рыжий. Введение в мифологию») сходятся в одном — этот личный миф был охранной грамотой.

Шрам через всю щеку, полученный, по одной из легенд, в драке, а по другой — от осколка банки, стал его первой «печатью избранности».

Психологический портрет, вырисовывающийся из воспоминаний, двоится. С одной стороны — рафинированный невротик, с другой — юноша, который мог «небрежно плюнуть в форточку» во время визита к врачу, демонстрируя дворовый кураж. Эта амбивалентность станет его главным поэтическим приемом.

«Когда менты мне репу расшибут»

Главный вопрос, который волнует литературное сообщество — является ли его поэзия «настоящей» или это блестящая имитация? Критик «Коммерсанта» Игорь Гулин в своей статье назвал Рыжего фигурой массовой культуры, чьи тексты «не лучше и не хуже, чем у сотен в меру начитанных молодых людей». Оппоненты парируют: с технической точки зрения стихи Рыжего виртуозны. И правда, анализ текстов показывает колоссальную работу с ритмом и звукописью. Его манера — это не «блатная лирика», а высокоинтеллектуальный монтаж.

Критик Алексей Кокотов в журнале «Октябрь» отмечал удивительную свободу Рыжего в обращении с «низкой» лексикой: «“Сниженное” слово у него заиграло, став и уместным, и точным. Музыкальные и ритмические эффекты, применяемые поэтом, свидетельствуют о его нерядовой технической искушенности».

Рыжий умел создавать «кино» в нескольких строфах. В его текстах всегда есть острый сюжет, пуанта, драматургия. Возьмем его программное:

Воротник поднимаю пальто,
Закурив предварительно время
твое вышло. Мочи его, ребя,
он — никто. Синий луч с зеленцой по краям
преломляют кирпичные стены.
Слышу рев милицейской сирены,
нарезая по пустырям.

Филолог Жанна Дозморова, исследуя «Стихи уклониста Б. Рыжего», подчеркивает, что поэт работал в сложнейшей технике, восходящей к Пушкину и Фету, где медитация о судьбе облекается в форму бесконечных глагольных форм («податься в Питер… взять себя в кулак… сдружиться с музами»).

Это поэзия не улицы, а профессора, который знает, как эту улицу упаковать в ямб.

Синдром Гандлевского и тень Слуцкого

Рыжий не скрывал своих учителей. От Бориса Слуцкого он взял суровую интонацию и прямоговорение, от Сергея Гандлевского — меланхолию и бытописание, от Александра Блока — музыку и трагизм, от Георгия Иванова — горький надлом.

Борис Кутенков, поэт и исследователь, в интервью «Снобу» парирует обвинения в эпигонстве: «Я бы вел речь о плодотворной интертекстуальности… Как в стихах Ахматовой очевидно двойное и тройное дно при внешней и обманчивой простоте, так и Рыжий гораздо более скрыт, чем кажется».

Именно поэтому его влияние на молодую поэзию 2000-х оказалось тотальным, несмотря на уверения скептиков в том, что у него «нет подражателей». Константин Комаров в свое время фиксировал массовый характер этого влияния: молодые авторы бросились осваивать интонацию Рыжего, но уровня оригинала не достиг никто.

Отдельная тема — любовная лирика Бориса Рыжего. Здесь маска «своего в доску» пацана слетает. В стихах, посвященных жене Ирине и рано ушедшей из жизни подруге Юле (в поэзии — Эле), Рыжий обнажает такую степень беззащитности, что становится неловко.

Как-то школьной осенью печальной,
от которой шел мороз по коже,
наши взгляды встретились случайно —
ты была на ангела похожа…

Критики подмечали эту особенность его психофизики: «В стихах он всегда — мальчик, соответственно и подруга его — девочка, чистый и нежный ребенок». Отсюда и происходит этот трагический надрыв. Мир взрослых мужчин («братвы») пугает, ломает, и ему нужно постоянно доказывать свою «взрослость» через брутальность.

Много было всего, музыки было много,
а в кинокассах билеты были почти всегда.
В красном трамвае хулиган с недотрогой
ехали в никуда.

Музыки стало мало
и пассажиров, ибо трамвай — в депо.
Вот мы и вышли в осень из кинозала
и зашагали по

длинной аллее жизни. Оно про лето
было кино, про счастье, не про беду.
В последнем ряду пиво и сигарета.
Я никогда не сяду в первом ряду.

Беззащитно бескожий

Можно ли было спасти Бориса Рыжего? Вопрос риторический. Евгений Евтушенко, познакомившийся с его стихами уже после трагедии, дал убийственно точное определение: «Беззащитно бескожий». Евтушенко также сетовал, что Рыжему не встретился человек, который бы объяснил: предсказывать гибель в стихах нельзя — сила слова материальна и затягивает в петлю.

Цепочка трагических совпадений действительно пугает. Самоубийство соседа в детстве, потрясшее психику. Затем смерть друга и соратника, поэта Романа Тягунова, выбросившегося из окна за четыре месяца до ухода самого Рыжего. Стихи все чаще обращаются к образу виселицы и трупа, «качающегося под потолком в цеху ночном».

Тем не менее биографы (в частности, читатели книги Фаликова) сетуют, что тема суицида до сих пор остается табуированной для близких. Вдова поэта Ирина Князева не комментировала публично последние дни мужа, а родители стараются обходить эту скользкую тему. Финал известен: 7 мая 2001 года он поставил точку.

Вместо эпитафии

Борис Рыжий не вписался в «хрестоматийный глянец», но кто из выдающихся людей в него вписывался? По силе эмоционального резонанса с читателем у него конкурентов в постсоветском пространстве по-прежнему нет. Его строчки растасканы на цитаты, граффити и песни голландских панк-групп.

В его стихах причудливо сплавились блатная романтика, высокая трагедия и барочная легкость стиха. Свердловский парень доказал, что поэзия живет не в «умопомрачительном нагромождении метафор», а в букве и крови.