Наверняка многие из вас сталкивались в интернете с сожалениями о горестной судьбе русской деревни. Особенно в Нечерноземье, где множество населённых пунктов уже давно не существует, а в тех, что остались, часто живёт 5-10 человек, которые не работают из-за преклонного возраста или алкоголизма…
Конечно, Россия не единственная страна с такой проблемой. Урбанизация идёт во всём мире, и процесс переселения в города неминуемо сопровождается деградацией сельского расселения – что в Испании, что в Китае. Но в России была своя особенность, которая ускорила увядание села. Ликвидация неперспективных деревень, предпринятая советским руководством в 1960-70-х годах – тот самый случай, когда хотели как лучше, а получилось как всегда. По мнению исследователей, именно она способствовала системному кризису сельского хозяйства, определив негативные тенденции в социально-экономическом развитии сельских территорий на десятилетия вперёд.
Политика ликвидации малых сельских поселений, начавшаяся в 1960-х годах, была прямым следствием нерешённых проблем аграрного сектора, доставшихся в наследство от послевоенной сталинской эпохи. К моменту окончания войны материально-техническая база колхозов и совхозов оказалась предельно изношена или почти разрушена. Большое количество подвижной техники, включая тракторы и грузовые автомобили, было изъято для нужд фронта, а промышленность почти не поставляла ни новой техники, ни запасных частей.
Критическое положение усугублялось колоссальными демографическими потерями: численность трудоспособного населения сократилась почти на треть (32,5%), при этом количество мужчин уменьшилось в 2,6 раза. Основная тяжесть восстановления села легла на женщин, стариков и подростков.
В условиях восстановления разрушенной экономики приоритет был отдан развитию промышленности и обороны, а аграрная сфера рассматривалась прежде всего как источник сырья и дешевой рабочей силы.
Закупочные цены на сельскохозяйственную продукцию оставались неизменными с 1928 года, тогда как цены на промышленные товары за это время выросли в 20 раз. Цены были настолько низкими, что не покрывали даже себестоимости производства: например, в Белоруссии в 1950 году закупочные цены на молоко покрывали лишь 25% его себестоимости, а на свинину – всего 5%.
Труд в колхозах оплачивался условной единицей – трудоднем, оплата которых, как правило, производилась в конце года и была мизерной. К середине 1950-х годов установленный минимум выработки составлял 150-200 трудодней.
Единственным существенным источником доходов для крестьянского двора служило личное подсобное хозяйство (ЛПХ). Но и ЛПХ облагались налогами. Денежный налог на крестьянский двор неуклонно рос: со 112 рублей в 1940 году до 528 рублей в 1952 году. В натуральном выражении крестьянский двор должен был сдавать государству зерно, мясо (40–60 кг в послевоенные годы), молоко, картофель и другие продукты.
После смерти Сталина необходимость радикальных преобразований стала очевидной.
Изменения в сельском хозяйстве начались сразу после смерти Сталина.
В апреле 1953 года было издано постановление Совета Министров СССР №979 «Об огородничестве рабочих и служащих», снявшее ограничения на ЛПХ в городах и посёлках. Горожане стали держать птицу и скот в крупных населённых пунктах, продавая излишки по рыночным ценам. Ключевые меры по подъёму сельского хозяйства и облегчению положения крестьянства были закреплены сентябрьским пленумом ЦК КПСС 1953 года. Размер налогов был уменьшен в 2 раза по сравнению с 1952 годом, а сам налог стал взиматься с площади приусадебного участка, а не с поголовья скота или количества плодовых деревьев. Закупочные цены на сельхозпродукцию с 1952 по 1958 выросли почти в три раза. Нормы обязательных поставок с личных подворий были снижены, а в 1958 обязательные поставки были полностью отменены. В результате среднегодовые темпы роста продукции сельского хозяйства в 1954–1958 составили 8%.
Но параллельно проводилась политика по концентрации сельхозпроизводства. Идея создания крупных хозяйств индустриального типа начала реализовываться ещё при позднем Сталине. Первоначальное укрупнение колхозов произошло в 1950–1952, когда их число сократилось в 2,7 раз, и средний колхоз стал включать до 4 тыс. гектаров сельхозугодий.
В 1958 году произошла реформа машинно-тракторных станций (МТС) с их передачей колхозам и совхозам (ранее МТС были отделены от хозяйств и сдавали технику в аренду, за что получали плату сельхозпродукцией). Реформа была призвана создать крупные хозяйства с собственной технической базой. Однако она проводилась в предельно сжатые сроки, и колхозы были вынуждены покупать технику МТС, часто изношенную или устаревшую, по завышенным ценам, что приводило к огромной задолженности. Это, в свою очередь, подрывало их экономику.
На фоне этих процессов в лучших хрущёвских традициях происходит резкий поворот в отношении ЛПХ, основанный на идеологическом тезисе о том, что «ЛПХ постепенно утрачивает свое значение» по мере роста общественного производства. Уже 27 августа 1956 года правительство СССР выпустило постановление, обложившее налогом граждан, держащих скот в городах — всего через 3 года после разрешения этот самый скот иметь. Чтобы избежать довольно весомого налога, предлагалось сдать скот государству по фиксированной цене. В 1958 горожанам фактически запретили содержать скот в личной собственности «по санитарным соображениям», что коснулось 12,5 млн семей — при том, что на ЛПХ только в РСФСР приходилось около половины произведённого мяса. С 1958 по 1964 год размеры личных приусадебных участков сократились в колхозах на 12% (до 29 соток), а в совхозах — на 28% (до 18 соток). А личное хозяйство даже после повышения закупочных цен оставалось одним из основных источников доходов крестьян.
На фоне такой непоследовательной аграрной политики массовая миграция из села в город стала только усиливаться. С 1959 по 1970 год численность сельского населения в РСФСР сократилась на 10%, хотя численность всего населения выросла на 11%.
Решением проблемы посчитали укрупнение поселений. На рубеже 1950–1960-х годов Хрущёв выступил с идеей «агрогородов», подразумевавшей уплотнение населенных пунктов и строительство домов в два и более этажа в сельской местности. Это должно было стереть различия между городом и деревней. Идея о ликвидации «неперспективных» деревень возникла из стремления к рациональному размещению производительных сил и концентрации капитального строительства в крупных центрах. Только в крупных поселениях (центральных усадьбах колхозов и совхозов) можно было эффективно использовать ресурсы и улучшить условия жизни населения.
Формально концепция «неперспективных деревень» была закреплена в 1960 году с утверждением «Правил застройки сельских населённых пунктов РСФСР». В это понятие попадали не только самые мелкие поселения, но и более крупные, расположенные вдали от центральных усадеб.
Проблемы миграции и старения сельского населения проявились наиболее остро на обширной территории Нечерноземной зоны РСФСР, включавшей 29 регионов, где проживало около 58 млн чел. Этот регион, занимавший 14% территории РСФСР, имел исключительное значение, поскольку обеспечивал около 40% молока и яиц, треть мяса и более половины картофеля от общего производства в республике, почти весь лён. Постоянно нарастающий отток трудоспособного населения из села поставил под угрозу производственный потенциал региона, где уже на рубеже 1960-х и 1970-х в 13 областях была зафиксирована убыль населения.
Для разработки стратегии противодействия этим процессам советское руководство обратилось к нарождавшейся экономической социологии. Ведущие ученые, такие как Т.И. Заславская и Б.С. Хорев, разрабатывали теоретическую базу для социального планирования и регулирования миграции. Их исследования показали, что миграция из малых и средних населённых пунктов в города происходила в 3-3,5 раза интенсивнее среднего уровня.
Ученые пришли к прагматичному выводу: устойчивое развитие сельских территорий и предотвращение дальнейшей миграции в города возможно только при условии сосредоточения населения и ресурсов в крупных благоустроенных центрах. Это объяснялось в т.ч. экономической нецелесообразностью (или нерациональностью) строительства типовых школьных зданий, больниц, проведения водоснабжения и канализации в многочисленных мелких поселениях. Таким образом, модернизация поселенческой сети стала направлением государственной политики, ориентированным на укрупнение поселений и сселение малых деревень.
Официальное оформление курс на реорганизацию системы сельского расселения получил 20 марта 1974 года, когда было принято постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О мерах по дальнейшему развитию сельского хозяйства Нечерноземной зоны РСФСР». Во многом программа продолжала хрущёвские идеи о делении деревень на перспективные и неперспективные, причём перспективные должны были превращаться в агрогородки с многоэтажной застройкой.
В документе подчеркивалось, что Нечерноземье нуждается в серьезном укреплении материально-технической базы, обеспечении квалифицированными кадрами, улучшении жилищных условий и расширении дорожного строительства.
Программа была рассчитана на срок до 1990 года, и ее главной целью было преобразование сел и деревень в благоустроенные поселки колхозов и совхозов. Постановление наметило завершение к 1990 сселения жителей из мелких населённых пунктов в крупные поселки. В рамках десятой пятилетки (1976-1980) планировалось переселить 170 тыс. семей — около 3,8% сельских работников Нечерноземья.
Общий объем капвложений на 1976-1980 годы был установлен в размере 23 млрд рублей. Кроме того, предусматривались материально-технические ресурсы для капвложений колхозов на 12 млрд.
Мелиорация была названа «основным звеном долговременной программы» ускоренного развития сельского хозяйства. К 1990 планировалось осушить 9-10 млн га и оросить 2-2,5 млн га земель. Планировалось строительство крупных животноводческих комплексов с полной механизацией и автоматизацией, включая комплексы для производства молока, выращивания и откорма крупного рогатого скота и свиней.
Для комплексной механизации в 1976-1980 планировалась поставка 380 тыс. тракторов, 94 тыс. зерноуборочных комбайнов и 230 тыс. грузовых автомобилей. Однако этих объёмов было мало: даже после поставки одного комбайна хватало только на 340 га пашни, а одного трактора — на 136 га сельхозугодий.
Огромное внимание уделялось созданию социальной инфраструктуры, призванной сравнять условия жизни селян с городскими. За 1976-1980 планировалось построить школы на 706 тыс. мест, интернаты на 161,3 тыс. мест и детсады на 160 тыс. мест. Также предусматривалось строительство районных больниц на 5,8 тыс. коек и культурных объектов (дома культуры и клубы) на 350 тыс. мест.
Для ликвидации острой нехватки квалифицированных рабочих и специалистов планировалось довести подготовку квалифицированных рабочих в сельских ПТУ до 120 тыс. человек в год.
Несмотря на то, что программа развития Нечерноземья была запланирована до 1990 г., основные капвложения и задачи по переселению жителей были сосредоточены в рамках одной только десятой пятилетки (1976-1980 гг.). В итоге программа провалилась.
Одна из причин этого — несоответствие темпов переселения и строительства. Механизм принуждения к переселению был запущен до того, как удалось подготовить инфраструктуру в «перспективных центрах». «Неперспективные» деревни же сразу лишались государственного финансирования и ресурсов для нового строительства. Иногда для принуждения жителей к переезду просто отключали электричество. Конечно, деревни сразу пустели.
Одним из ключевых факторов провала программы стала неспособность обеспечить сельское хозяйство высококачественной техникой, что было основной целью модернизации. Проблема заключалась не столько в объеме поставок, сколько в качестве. Техника, производимая промышленностью, была ненадежной, часто ломалась, требовала высокого расхода топлива и запасных частей. Из-за дефектов и низкого качества производства машины приносили хозяйствам (и государству) огромные убытки. Постоянный дефицит запчастей и шин не позволял хозяйствам использовать имеющуюся технику. Потери рабочего времени из-за простоя тракторов и комбайнов составляли около 14% от смены, что было в несколько раз выше, чем в капиталистических странах. В 1982 году до 70% сельскохозяйственных работников все еще были заняты ручным трудом, что свидетельствовало о провале комплексной механизации.
Неэффективность техники и логистики приводили к огромным потерям урожая. Из-за отсутствия специальных машин для сбора кормов и транспорта для их вывоза хозяйства Нечерноземья ежегодно теряли около 35-40 млн т зерна, а потери силоса и сена могли достигать 45%. Задержка уборки урожая всего на пять дней могла привести к потере 10% сахарной свеклы и кукурузы и ещё большим потерям зерна.
Проблемы технического снабжения усугублялись неразвитой дорожной сетью, что было критически важно для обширной Нечерноземной зоны. Отсутствие дорог не позволяло вовремя доставлять топливо и запчасти, а также своевременно вывозить собранный урожай к пунктам переработки, которые часто находились за 100-150 км от совхозных усадеб.
Политика ликвидации деревень привела к ускорению миграции, но не по запланированному сценарию: жители «неперспективных» поселений, лишенные социальных благ (школ, магазинов, электричества), устремлялись прямиком в город или рабочий поселок, а не в благоустроенные центры, которые часто были не готовы к их приему.
О проблемах неперспективных деревень писали представители «деревенской прозы»: Валентин Распутин, Борис Можаев, Фёдор Абрамов и Василий Белов. Несмотря на эмоциональный тон высказываний, многие их аргументы были довольно рациональными.
Можаев, например, указывал, что одной из ключевых причин объявления деревень «неперспективными» являлось бездорожье. Он утверждал, что с экономической точки зрения было бы гораздо более целесообразно и выгодно построить хорошие дороги к еще крепким деревням, чем обрекать их на исчезновение, что влекло за собой утрату огромных площадей освоенных сельскохозяйственных земель. Забрасывание качественных среднерусских и северных лугов и пастбищ наносило большой ущерб животноводству. О той же проблеме писал Абрамов — новгородские деревни закрывались просто из-за нежелания ремонтировать пару километров дороги.
Можаев обращал внимание и на шаблонность аграрной политики, указывая на механический перенос управленческих моделей, эффективных для одних регионов, в другие, совершенно для этого не подходящие. Он отмечал, что модель гигантских колхозов, созданных на Кубани (где они располагались в одной большой станице), была некритически перенесена, например, на Вятку, где такой же гигантский колхоз мог объединить сотню деревень, разбросанных на огромной территории, что было обусловлено природными факторами (леса, болота, лоскутные поля).
Белов же видел корень трагедии в административном объединении хозяйств, начатом в 1950-х годах, которое он называл «коллективизацией колхозов». Он утверждал, что такая политика была «кладом» для руководителя-бюрократа, поскольку она сокращала его заботы о десятках дальних деревень. Чиновнику было проще снабжать многоэтажки, чем отдельные избы, что привело к попыткам согнать селян в многоэтажные дома. В итоге из сельхозоборота исключались многие десятки тысяч гектаров земель.
Несмотря на идейную поддержку курса на концентрацию населения в крупнейших сёлах со стороны высшего руководства, практический провал реформы, отсутствие ожидаемого экономического эффекта и нарастающий демографический кризис вынудили КПСС пересмотреть свою политику.
В августе 1980 года Государственный комитет по гражданскому строительству и архитектуре при Госстрое СССР (Госгражданстрой СССР) издал циркуляр, которым отменялось выделение «неперспективных сельских населенных пунктов». Вместо него были введены новые, но не менее двусмысленные категории: «сохраняемые на расчетный срок» и «сселяемые в первую очередь». Как отмечал Белов, сохраняемый, но не развиваемый населенный пункт был равносилен «неперспективному».
Фактический отказ от программы ликвидации деревень был завершен к концу 1983 года, когда Госгражданстрой СССР окончательно отказался от выделения любых категорий «неперспективных» поселений.
