Дед мой был патологически молчалив после войны.
Только глядел глазами, слушал невнимательно. И работал.
Всё время был при деле и занят — на верстаке, во дворе, в огороде, на работе — он был личным шофёром у директора челябинского металлургического завода — ЧМЗ.
Странообразующее предприятие.
Мне он был не сильно интересен, потому что всегда молчал.
На вопросы не отвечал. Был типа призрака.
Только смотрел, да и то нечасто.
Я маленькая спрашивала — деда, расскажи про войну? — а он говорил — на тебе помидорку. Или яблочко.
Помидоры и яблочки были в дедушкином саду лучшие на планете, таких больше нет нигде.
Белый налив кусать можно было только на улице — потому что куснёшь — и брызги на 5 метров разлетаются. Такие яблоки. Прозрачные от сока.
Иногда пытался шутить, это было не смешно.
Меня привозили к ним на лето всё детство до 17 лет и я была там счастлива.
А потом мне рассказали, что дед увидел, что я курю и перестал со мной разговаривать.
А я этого не заметила, потому что и так-то не слышала его голоса.
Но он перестал и это было для него событием и разочарованием во мне.
Узнала об этом через несколько лет после его смерти — что он, оказывается, со мной не разговаривал.
В семье его уважали невероятно — ну а как не? Всю войну прошёл, вернулся, никогда не пил, всю жизнь пахал — на работе и дома.
И всю жизнь молчал как мумия.
У бабушки уже и не спросишь — ей-то говорил хоть что-нибудь?
Или так, всё молча? Про любовь-то хоть что-то говорил?
Ужасно его бесила Пугачёва, потому что она могла петь и улыбаться одновременно, по его понятиям это было невозможно — или ты поёшь или ты улыбаешься.
Одно из двух.
Всплыла сейчас фотография — прям Марлон Брандо из «Трамвая Желание», такой опасный, вау.
Или это только мне так кажется.
Автор: Лена Паштинава
