margarita-rudakova 
Прошло почти четверть века, как Борис Рыжий шагнул с балконной двери родительской квартиры в вечность, оставив записку: «Я вас всех любил, без дураков. Ваш Борис». Казалось бы, за это время любой поэтический миф должен был выдохнуться, рассыпаться на цитаты, уйти в архивные подшивки. С Рыжим вышло иначе. Его до сих пор яростно делят. Одни видят в нем «последнего советского поэта», трагического шансонье промышленных окраин, другие — ловкого стилизатора, собравшего, как нейросеть, чужие интонации в коммерчески успешный продукт.
Феномен, который не смогли отменить ни снобы, ни время
В Екатеринбурге он — фигура сакральная, почти как Цой для Ленинграда. В Москве и Амстердаме его стихи читают как экзотический путеводитель по ушедшей «советской Атлантиде». Накануне своего 50-летия в 2024 году Борис Рыжий вновь оказался в эпицентре скандала. Выход байопика «Рыжий» режиссера Семена Серзина и резкая рецензия критика «Коммерсанта» Игоря Гулина спровоцировали новую волну дискуссий: а был ли мальчик-поэт или так, удачный культурный проект?
Попробуем разобраться, из чего состоял «свердловский феномен» и почему его магия работает до сих пор.
Вторчермет как поэтический текст
Биография Бориса Рыжего — классическая история интеллигентного мальчика, попавшего в агрессивную среду и сумевшего ее эстетизировать. Он родился в 1974 году в семье геофизика и врача. Район прописки — Вторчермет, легендарная свердловская окраина, названная по заводу вторичной черной металлургии. Место, где вопросы решались не поэтическими диспутами.
Сам Рыжий любил мистифицировать публику. То рассказывал, что его отец — вор в законе, то пускал в народ версию о «царе». Исследователи его биографии — Илья Фаликов, Юрий Казарин, а позже и Алексей Мельников, выпустивший книгу-расследование «Борис Рыжий. Введение в мифологию», — сходятся в одном: этот личный миф был охранной грамотой. Хирургический шрам через всю щеку, полученный, по одной из легенд, в драке, а по другой — от осколка банки, стал его первой «печатью избранности».
Психологический портрет, который вырисовывается из воспоминаний, двоится. С одной стороны — рафинированный невротик, с другой — юноша, который мог «небрежно плюнуть в форточку» во время визита к врачу, демонстрируя тот самый дворовый кураж. Эта амбивалентность станет его главным поэтическим приемом.
«Когда менты мне репу расшибут»
Главный вопрос, который мучает литературное сообщество с момента гибели Рыжего: является ли его поэзия «настоящей» или это блестящая имитация? Критик «Коммерсанта» Игорь Гулин в своей статье назвал Рыжего фигурой массовой культуры, чьи тексты «не лучше и не хуже, чем у сотен в меру начитанных молодых людей».
Оппоненты парируют: с технической точки зрения стихи Рыжего виртуозны.
И правда, анализ текстов показывает колоссальную работу с ритмом и звукописью. Его манера — это не «блатная лирика», а высокоинтеллектуальный монтаж.
Критик Алексей Кокотов в журнале «Октябрь» отмечал удивительную свободу Рыжего в обращении с «низкой» лексикой: «“Сниженное” слово у него заиграло, став и уместным, и точным. <…> Музыкальные и ритмические эффекты, применяемые поэтом, свидетельствуют о его нерядовой технической искушенности».
Рыжий умел создавать «кино» в нескольких строфах. В его текстах всегда есть острый сюжет, пуанта, драматургия. Возьмем его программное:
Воротник поднимаю пальто,
Закурив предварительно время
твое вышло. Мочи его, ребя,
он — никто. Синий луч с зеленцой по краям
преломляют кирпичные стены.
Слышу рев милицейской сирены,
нарезая по пустырям.
Филолог Жанна Дозморова, исследуя «Стихи уклониста Б. Рыжего», подчеркивает, что поэт работал в сложнейшей технике, восходящей к Пушкину и Фету, где медитация о судьбе облекается в форму бесконечных глагольных форм («податься в Питер… взять себя в кулак… сдружиться с музами»).
Это поэзия не улицы, а профессора, который знает, как эту улицу упаковать в ямб.
Новая гармония диссонанса
Рыжий не скрывал своих учителей. От Бориса Слуцкого он взял суровую интонацию и прямоговорение, от Сергея Гандлевского — меланхолию и бытописание, от Александра Блока — музыку и трагизм, от Георгия Иванова — горький надлом.
Борис Кутенков, поэт и исследователь, в интервью «Снобу» парирует обвинения в эпигонстве: «Я бы вел речь о плодотворной интертекстуальности… Как в стихах Ахматовой очевидно двойное и тройное дно при внешней и обманчивой простоте, так и Рыжий гораздо более скрыт, чем кажется».
Именно поэтому его влияние на молодую поэзию 2000-х оказалось тотальным, несмотря на уверения скептиков в том, что у него «нет подражателей». Константин Комаров в свое время фиксировал массовый характер этого влияния: молодые авторы бросились осваивать интонацию Рыжего, но уровня оригинала не достиг никто.
Отдельная тема — любовная лирика Бориса Рыжего. Здесь маска «своего в доску» пацана слетает. В стихах, посвященных жене Ирине и рано ушедшей из жизни подруге Юле (в поэзии — Эле), Рыжий обнажает такую степень беззащитности, что становится неловко.
Как-то школьной осенью печальной,
от которой шел мороз по коже,
наши взгляды встретились случайно —
ты была на ангела похожа…
Критики подмечали эту особенность его психофизики: «В стихах он всегда — мальчик, соответственно и подруга его — девочка, чистый и нежный ребенок». Отсюда и происходит этот трагический надрыв. Мир взрослых мужчин («братвы») пугает, ломает, и ему нужно постоянно доказывать свою «взрослость» через брутальность.
Можно ли было спасти Бориса Рыжего? Вопрос риторический. Евгений Евтушенко, познакомившийся с его стихами уже после трагедии, дал убийственно точное определение: «Беззащитно бескожий». Евтушенко также сетовал, что Рыжему не встретился вовремя человек, который бы объяснил: предсказывать гибель в стихах нельзя — сила слова материальна и затягивает в петлю.
Цепочка трагических совпадений действительно пугает. Самоубийство соседа в детстве, потрясшее психику. Затем смерть друга и соратника, поэта Романа Тягунова, выбросившегося из окна за четыре месяца до ухода самого Рыжего. Стихи все чаще обращаются к образу виселицы и трупа, «качающегося под потолком в цеху ночном».
Тем не менее биографы (в частности, читатели книги Фаликова) сетуют, что тема суицида до сих пор остается табуированной для близких. Вдова поэта Ирина Князева не комментировала публично последние дни мужа, а родители стараются обходить эту скользкую тему. Финал известен: 7 мая 2001 года он поставил точку.
Вместо эпитафии
Борис Рыжий не вписался в «хрестоматийный глянец», но, как справедливо замечают его защитники, кто из великих в него вписывался? Споры о том, был ли он великим русским поэтом или гениальной «жертвой моды», не утихают. Но по силе эмоционального резонанса с читателем у него конкурентов в постсоветском пространстве по-прежнему нет. Его строчки растасканы на цитаты, граффити и песни голландских панк-групп.
Он, по меткому выражению, сам стал тем самым «Дивиим камнем» — уральским самоцветом, в котором причудливо сплавились блатная романтика, высокая трагедия и барочная легкость стиха. Свердловский парень, который доказал, что поэзия живет не в «умопомрачительном нагромождении метафор», а в букве и крови.