Андрей Комков 
Оренбург — город, который трижды менял прописку, прежде чем окончательно закрепиться на карте. Это метание, зафиксированное еще историками XVIII века, — не исторический курьез, а фундаментальная метафора местного самосознания.
Имперский размах и провинциальная скудость
Город этот изначально проектировался как военная ставка на Востоке в итоге оказался заложником экзистенциальной пустоты окружающих степей. Чтобы осмыслить архитектурный образ Оренбурга, нужно исходить из того, что мы имеем дело не с «застывшей музыкой», а с пространственной проекцией особого психотипа — жителя пограничья, который не уверен, что его дом «на века».
Местная архитектура — не столько искусство организации пространства, сколько инструмент психологической защиты от горизонта. Горизонт в Оренбурге давит. И это не фигура речи.
Заканчиваются городские кварталы, а за домами ровная, как стол, степь, а над степью — огромный небесный купол. В такой среде человеку требуется определённое внутреннее усилие, чтобы не раствориться в ландшафте. Ответом на этот вызов степи стала специфическая монументальность, граничащая с декорацией.
В условиях высокой плотности застройки европейских городов человек защищен стенами. В степи человек защищен дистанцией
Оренбург задумывался как «окно в Азию» еще до того, как Петр I прорубил окно в Европу. Замысел был грандиозен — одновременно город-крепость, город-рынок и город-столица для кочевых народов империи. План, разработанный Иваном Неплюевым, предполагал регулярную планировку, для своего времени — акт урбанистического упорядочивания неоформленного пространства степи.
Строгая сетка улиц, ориентированная на форштадты и казачьи линии, стала попыткой наложить петербургское европейское рацио на степной азиатский ландшафт. Но масштабность замысла столкнулась с хроническим дефицитом ресурсов.
Архивный план Оренбурга 1760 г. и, ниже, план Оренбурга на 1750 г. (поздняя реконструкция)
Оренбург никогда не обладал теми финансовыми возможностями, которые имели богатые поволжские купеческие города или промышленные центры Урала. Его главными ресурсами были логистика и административный статус центра степного края. Этого оказалось мало. Хроническая бедность в сочетании с непомерными амбициями породила архитектурный феномен, который урбанисты назвали «архитектурой потемкинских деревень». В Оренбурге этот принцип стал не исключением, а правилом.
В отличие от Самары или Саратова, где купечество соревновалось в изысканности особняков, в Оренбурге сложился тип «фасадной солидности». Здания, вытянувшиеся вдоль главной магистрали — Николаевской (ныне Советской), демонстрировали имперский ампир или добротную европейскую эклектику, но стоило горожанину завернуть во двор, он попадал в азиатский хаос пристроек, сараев и вечных временных конструкций. Это двоемирие стало частью сознания.
Оренбург, Фортштадт, Никольская церковь
Пространственная ось, разрезающая пустоту
Главная градостроительная доминанта Оренбурга — это проспект. Советская — не просто улица, это планировочная ось, на которую нанизано самосознание горожан. Архитектурный облик магистрали сформирован, вопреки расхожему мнению, не только советскими архитекторами. Его основа — уникальная «бескарнизная» эстетика, низкая, прижатая к земле застройка XIX века, прерываемая внезапными, архитектурными доминантами.
Дом Советов или ансамбль гауптвахты — это архитектура «сторожевого поста». Она не стремится ввысь, как готика, и не разрастается вширь, как восточный базар. Она вытянута по струнке, потому что это архитектура субординации.
Здание Оренбургской гауптвахты постройки 1856 г. в стиле неоготики с башней, готическими зубцами и стрельчатыми арками
Исследователи психологии провинциальной жизни отмечали, что регулярная планировка военных поселений формирует дисциплинарное тело подданного. В Оренбурге этот эффект удвоен — житель, идущий по бесконечно прямой Советской, невольно подчиняется ритму плаца. Здесь нет места спонтанным закоулкам или кривым переулкам, характерным для Самары или Казани, есть лишь главная линия. В этой регулярности скрыт парадокс оренбургского сознания — страх пустоты и одновременное стремление к ней.
Широкие улицы спроектированы с колоссальным запасом. Этот запас пространства психологи называют «буферной зоной». Поэтому архитектура Оренбурга экстенсивна. Огромные площади, широченные проспекты — это попытка воспроизвести масштаб степи внутри города, чтобы человек, привыкший к необъятности горизонта, не чувствовал клаустрофобии.
Но дистанция создает и эффект отчуждения. Исследователи местного быта отмечали, что контакты здесь часто формализованы — редко возникает чувство скученности, «толкотни», которая порождает спонтанные человеческие связи.
Психология «временщика»
Психология жителя Оренбурга, отраженная в архитектуре, это психология «временщика». В отличие от центральных губерний, здесь не строили «родовые гнезда» на века. Дворянство здесь было служилым, купечество — транзитным. Дома строились не для внуков, а для возможной выгодной продажи.
Отсюда характерная деталь местной эклектики: добротный первый этаж с высокими потолками (купеческий «низ») и легкий, почти барачный второй этаж, часто деревянный. Это архитектура компромисса между желанием заявить о себе и пониманием нестабильности степной жизни.
В здании постройки 1830-х гг. в разное время располагались генерал-губернаторская канцелярия, контрольная палата, а с 1946 г. — историко-краеведческий музей
В оренбургских особняках есть детали, выполненные словно «на вырост», но брошенные на полпути. Роскошная лепнина соседствует с побеленными печными трубами. Это город, который постоянно находится в процессе ремонта, но никогда не достигает совершенства.
И это не лень. Это сенсорная адаптация к резко континентальному климату и суровой экономической реальности. Зачем шлифовать фасад, если завтра степной суховей сдерет штукатурку? Менталитет «степной экономии усилий» диктует не делать лишних движений, если они не ведут к непременной выгоде.
Исследования локальной идентичности, проводимые оренбургскими социологами (в частности, группой под руководством В. Амелина), фиксируют удивительный феномен — горожане обладают крайне низкой солидарностью в вопросах исторического наследия. Старинный дом не воспринимается как абсолютная ценность. Он — декорация жизни, а не ее субстанция. Если дом сносят, это вызывает не столько боль утраты, сколько утилитарное любопытство: «Что построят на этом месте?».
Это сознание наследников менового двора: мир — рынок активов, а не музей памяти.
Памятник А.С. Пушкину перед зданием бывшей гауптвахты (ныне городской музей)
От крепости к губернскому городу
По мере превращения Оренбурга из военного форпоста в губернский центр возникала потребность в зданиях разного рода — учебных, медицинских, культурно-развлекательных, административных, производственных. На рубеже XIX–XX веков в городе начали возводить особняки, банки, гостиницы, рестораны, торговые и доходные дома, электротеатр, железнодорожный вокзал и биржу. Каждый новый тип здания фиксировал сдвиг в социальной структуре: уездный город становился купеческим, купеческий — индустриальным.
Ключевой объект для понимания оренбургского архитектурного кода — Караван-Сарай, спроектированный Александром Брюлловым. Национальные мотивы, вплетенные в классицистическую основу, с минаретом, который, кажется, стесняется своей высоты — символ несостоявшегося, но и не отвергнутого синтеза
Особую роль в формировании архитектурного облика Оренбурга сыграли выпускники Императорской Академии художеств. М.П. Малахов и А.А. Гопиуса, их постройки в стиле классицизма, задали ту высоту архитектурного стандарта, на которую равнялись следующие поколения зодчих. В первой половине XIX века по их проектам возводились здания, определившие парадный фасад Оренбурга на десятилетия вперёд.
Однако подлинный расцвет оренбургской архитектуры пришёлся на вторую половину XIX века — время, когда город окончательно утратил крепостные функции. После указа 1862 года были срыты крепостные валы и засыпаны рвы, а после опустошительного пожара 1879 года началось активное строительство. Именно тогда в Оренбурге утвердился так называемый «кирпичный стиль» — феномен, заслуживающий отдельного разговора.
Оренбург. Реальное училище. 1914 г.
Выбор кирпича в качестве основного строительного материала в Оренбурге второй половины XIX века не был случаен — выбор материала обусловлен климатом, дешевым строительством и декоративными возможностями кирпичной кладки. В условиях степного климата с его резкими перепадами температур кирпич оказался не просто экономичным, но и надёжным решением.
Казанский кафедральный собор в Оренбурге
При этом декоративные возможности материала позволили создавать сложные фасадные композиции — с аттиками, пилястрами, ризалитами, фризовыми поясами и коваными решётками. Наиболее значимые постройки того периода — гостиницы, административные сооружения, особняки, жилые дома — выполнены именно в этой стилистике.
Кирпичный стиль стал своего рода визитной карточкой оренбургского купечества — сословия, которое в пореформенной России стремилось заявить о себе не только капиталами, но и вкусом. Однако именно эти здания сегодня составляют основную головную боль градозащитников: кирпич, простоявший полтора века, требует дорогостоящего ухода, а его декоративные элементы — профессиональной реставрации.
Индустриальная архитектура: эстетика утилитарного
Одновременно с купеческими особняками в Оренбурге развивалась и промышленная архитектура — сфера, которую долгое время историки игнорировали. Монография Светланы Шлеюк «Эстетика индустриальной архитектуры Оренбурга XIX–XX вв.» восполнила этот пробел. Автор описывает «уникальное архитектурное пространство Оренбурга, в котором практически без изменений сохранились памятники промышленного зодчества XIX–XX вв.».
Карта Оренбурга 1926 г.
Промышленное развитие губернии и новые эстетические тенденции рубежа веков создали условия для появления в городе большого количества зданий, исполненных в разных стилях — от эклектики кирпичного стиля до функционального конструктивизма. Особое место в этом ряду занимает деятельность архитектора Ивана Васильевича Рянгина.
Выпускник Петроградской Академии художеств, он прибыл в Оренбург в 1918 году и за следующие полтора десятилетия создал то, что можно назвать архитектурной утопией на практике. Рянгин разработал концепцию перспективного развития города «Оренбург будущего», суть которой заключалась в превращении Оренбурга в город-сад. В 1925 году он предсказал численность населения Оренбурга в 1975 году — 500 тысяч человек, и, что примечательно, не ошибся.
Водонапорная башня в Оренбурге возведена в 1929 г. по проекту архитектора И.В. Рянгина
Рянгин выявил ключевые недостатки планировочной организации города — скученность застройки, недостаточное водоснабжение, отсутствие канализации, разрозненность частей города и т.п. Разработанный им «План гор. Оренбурга с указанием его будущего расширения» был утверждён в 1926 году.
Около 40 процентов предназначенной для строительства территории отводилось под зелёные насаждения общего пользования. Рянгин проектировал не просто здания — он создавал среду. Его промышленные объекты — фильтровальная станция и объекты Водоканала (1927), водонапорная башня (1929), электростанция «Красный Маяк» (1932) — были не просто утилитарными сооружениями. Как отмечает Шлеюк, одним из основных направлений деятельности Рянгина было «сохранение целостного художественно-образного пространства городской среды на основе исторического облика города-крепости Оренбурга».
Дом Советов на площади Ленина. Фото объединенного Госархива Оренбургской области
Дом Советов со стороны ул. 9 января
Однако планам Рянгина не суждено было воплотиться в полной мере. В 1925 году столицу Казахской АССР перевели из Оренбурга в Кзыл-Орду, город потерял статус, а вместе с ним — инвестиции. Началась эпоха, которую можно назвать «архитектурным рассеянием».
1920–1930-е годы стали для Оренбурга временем парадоксальных трансформаций. Приступить к крупному жилищному строительству ни в трудные 1920-е годы, ни в относительно благополучные 1930-е годы в силу разных причин в Оренбурге не смогли. Жилищная проблема решалась радикально и просто: семьи рабочих и служащих переселяли из лачуг и фабричных казарм на окраинах в «роскошные купеческие особняки и дома буржуазии в центре Оренбурга».
Прекрасные дома превращались в коммуналки, обрастали самовольными постройками, надстройками и пристройками. «Привлекательный внешний облик города стремительно ухудшался. Убожество и антисанитария пришли и в самый центр Оренбурга», — констатируют исследователи. Этот период стал первой, но далеко не последней волной деградации исторической застройки. Когда Оренбург в 1938 году переименовали в Чкалов, город символически оторвался от истории…
Оренбург, на перекрестке улиц Советской и Кирова, 1960-е гг.
Период индустриального бума 60-70-х годов (строительство газового комплекса) породил новую волну архитектурной гигантомании — застройку «спальных» районов. Здесь любопытно взаимодействие типового панельного домостроения с местной ментальностью.
В средней полосе России хрущевки часто воспринимаются как убожество, от которого хочется сбежать. В Оренбурге к панельной архитектуре сформировалось иное отношение. Огромные, продуваемые ветрами дворы, отсутствие плотного периметра кварталов воспроизводят ощущение степи. Человек выходит из подъезда и снова попадает на «плато».
Более того, типовое жилье стало архитектурным воплощением психологии уравнительности, столь сильной в казачьем краю. Здесь никогда не жаловали выскочек. Индивидуальный жилой дом в Оренбурге, в массе своей, редко представляет архитектурную ценность. Это калька с типовых проектов.
Феномен «архитектурного чванства» (дворцы в стиле цыганского барокко), характерный для южных регионов, в Оренбурге выражен крайне слабо. Здесь иной код — демонстративное потребление считается опасным. В степи видно издалека, поэтому лучше не выделяться.
Даже современная жилая застройка (так называемые «человейники» на окраинах) демонстрирует эту клановую интровертность. Заборы в частном секторе глухие и высокие, но за ними — не архитектурные изыски, а сугубый быт. В многоквартирных домах благоустройство подъездов часто остается «ничьей зоной».
Граница между «моим» и «казенным» здесь обозначена резче, чем где бы то ни было. Если в Петербурге парадная — часть архитектурного комплекса, в Оренбурге это лишь техническое помещение для транзита тела. Эстетствующие архитекторы усмотрели, что эта традиция идет от казачьих зимовок, где эстетика сосредоточена исключительно внутри, а снаружи — суровая утилитарность оборонительного сооружения.
Мост в Азию
Еще одна местная особенность — городская навигация и ее связь с пространственными картами местных жителей. Город разрезан рекой Урал. Пешеходный деревянный мост — место перехода из Европы в Азию. Исторически правый («европейский») берег застраивался регулярно, а левый («азиатский») долгое время оставался миром временных строений.
Эта биполярность закрепилась на уровне ментальных схем. Жители «Центра» редко пересекают Урал в повседневной жизни, воспринимая левый берег как другую, менее цивилизованную территорию.
Мост через р. Урал, фото 1960-х гг. и современное
Оренбуржец живет в своеобразной системе ориентиров — кривые улицы периферии вызывают у него подсознательную тревогу. Психологические исследования восприятия городской среды подтверждают: длительное проживание в регулярной квартальной сетке снижает терпимость к неопределенности. Оренбуржец любит, чтобы все было «по линеечке» — это архитектурное проявление тоски по порядку среди степной неоформленности.
Принцип «вечно начерно»
Если попытаться сформулировать главный архитектурный принцип Оренбурга одним словом, это будет слово «начерно». Город построен так, будто его создатели всегда ждали, что придет кто-то другой и доделает, переделает или построит новое. Это архитектура без финала.
В этом есть своя правда. В степи, где ветра выветривают не только почву, но и смыслы, единственная стратегия выживания — не прорастать корнями слишком глубоко. Сарматские курганы растворились в ландшафте, имперские форштадты обветшали, советский модернизм пошел трещинами…
Перекресток ул. Постникова (бывш. Суринская) и Паркового проспекта (бывш. Госпитальная), вид в сторону Караван-Сарая. Фото конца 1950-х — начала 1960-х гг.
Оренбургская архитектура — фактически слепок с души человека, который живет в диалоге с колоссальным подавляющим пространством. Парадокс в том, что именно эта «недоделанность», отсутствие музейного глянца, создает ту самую аутентичность, за которой гоняются туристы, но которую изо всех сил стремятся уничтожить местные застройщики и чиновники.
Оренбург интересен не тем, что он пытался стать Петербургом в миниатюре (как часто пишут краеведы, ссылаясь на участие Ринальди и Брюллова), а тем, что он им не стал. Он стал городом, где фасад здания Музея истории украшают бюсты степных воинов, где ржавое кружево водонапорной башни соседствует с глухой стеной без единого окна, и где живая жизнь происходит не на проспектах, а внутри дворов, скрытая от глаз заборами.
Улица Челябинская, фото начала 1960-х гг.
Оренбуржец обживает пространство не фасадно, а внутренне. Внешняя аскеза среды компенсируется богатством бытовой обустроенности. Это стратегия адаптации, выработанная поколениями: не меняй мир, который невозможно изменить, лучше обустрой свой угол.
Пока в степи дует ветер, стирая контуры зданий и амбиций, архитектура Оренбурга так и будет существовать в модусе черновика, ожидающего следующей инспекции из столицы, следующего газового бума или следующей большой утопии, которая, как всегда, остановится здесь только на привал, чтобы двинуться дальше — в Азию.
Между памятью и прагматизмом
Исторический центр Оренбурга — явление для российской провинции уникальное. Город, заложенный в 1743 году как крепость на границе с Азией, впитал в себя влияния, которые редко соседствуют на одной улице: барокко и классицизм, восточные орнаменты и европейскую эклектику, кирпичный стиль купеческих особняков и конструктивизм первых советских пятилеток. Однако сегодня это архитектурное многообразие превратилось в поле боя между охранными обязательствами и рыночной экономикой, между памятью и прагматизмом.
Сегодня в историческом центре Оренбурга насчитывается порядка 400 объектов культурного наследия. Цифра внушительная, но за ней — пугающая реальность. Практически все эти здания требуют реставрации.
Никольский собор на широкой улице Чкалова
С 2018 года в Оренбурге действует программа «Аренда за рубль» — город перенял опыт Санкт-Петербурга. Идея выглядит привлекательной: инвестор получает историческое здание в аренду по символической цене, обязуясь провести реставрацию. Однако на практике механизм буксует. Как отмечает один из экспертов, «новый владелец обязан проводить все работы по строгим реставрационным нормам, что часто оказывается дороже строительства нового здания. Это и отпугивает потенциальных инвесторов». Администрация города вынуждена вести работу по ограничению доступа к опасным объектам и подготовке к их консервации — то есть, по сути, фиксировать умирание памятников, а не их спасение.
Оренбург сегодня оказался в классической ловушке провинциального города с богатым наследием. С одной стороны — почти 400 памятников, требующих вложений, которые местный бюджет не потянет. С другой — рыночная логика, при которой проще снести обветшавший особняк и построить на его месте что-то новое, чем реставрировать его по всем правилам.
Вопрос в том, успеет ли Оренбург найти баланс между сохранением и развитием. Время работает против исторического центра, и каждый год без системной реставрации приближает момент, когда 400 памятников превратятся в 400 руин. Уникальный архитектурный ансамбль юго-восточных рубежей России рискует разделить судьбу многих провинциальных городов — остаться в учебниках истории, но исчезнуть с лица земли.